Однажды на повороте он чуть не сбил Грамолину, поднимавшуюся к себе на третий этаж. Лифта в подъезде не было, как, собственно, и во многих других хрущобах, поэтому подниматься и спускаться приходилось на своих двоих; огромный пес с рычанием вывалился из-за перил, рыкнул, дохнул сыто на испуганную женщину и отбросил ее к стене. От удара у Натальи Юрьевны едва ноги не отнялись. Из рук выпала сумка с продуктами, Генерал на мгновение скосил глаза, сумку засек, но останавливаться не стал – набор продуктов, находившихся в сумке, его не интересовал, у хозяина еды было больше, чем в этом бедном мешке, и вкуснее, и привычно покатился вниз. Следом за ним, важно неся живот, не здороваясь и не поворачивая головы, прошествовал Боровиков.
– Сударь, вы хотя бы придержали своего бегемота, – крикнула вслед Грамолина, закашлялась: ей показалось, что от собачьего удара у нее перестали действовать легкие, дыхание сдавило, перед глазами поплыли круги. – Она же запросто убить может.
Боровиков в ответ на слабый голос даже бровью не повел, не то чтобы повернуть голову, как шел с гордым видом и высоко задранной головой, будто бронетранспортер на параде, так и дошел до самого низа. Хлопнул дверью. А Наталья Юрьевна, отдышавшись, побрела к себе домой, на третий этаж.
Там без сил рухнула в кресло. Не замедлила подскочить Варечка, пятилетняя дочка, глазенки-пуговки встревоженные, влажные:
– Мам, что с тобой?
Слабо улыбнувшись – сил не осталось даже на улыбку, – Грамолина успокаивающе махнула рукой:
– Сейчас, дочка, приду в себя.
Важно было, чтобы голос не дрогнул, не расстроил Варечку. Варечку она часто называла Варежкой, и Варя любила откликаться на это имя.
– Я есть хочу, – пожаловалась Варежка.
– Потерпи немного, – попросила мать, – сейчас я отдышусь…
В следующий раз Генерал накинулся уже на Варежку, испугал ее так, что лицо у младшей Грамолиной едва не сделалось синим. В тот день Генерал по обыкновению несся вниз со скоростью вагона, сорвавшегося с тормозов, – вечером он лакомился соленой рыбой, потом много пил воды, мочевой пузырь у пса переполнился настолько, что моча начала капать из ноздрей, – неожиданно перед ним очутилась небольшая испуганная девчушка с крупными, побелевшими от страха глазами, пес, конечно, мог сбить ее с ног, что в другой раз сделал бы обязательно, но в голове кабысдоха словно бы что-то щелкнуло, как в будильнике, которому подоспела пора зазвенеть, слюнявые губы обвисли, он решительно тормознул, из ноздрей выбрызнули две желтоватые струи, и он, остановившись, положил Варежке лапы на плечи.
Варежка стала медленно опускаться на колени.
– Ты чё, Генерал? – неприятно удивился спустившийся сверху хозяин – не думал, что железный пес его так примитивно расслабится. – Чё сопли впустую развесил? – в голосе Боровикова зазвучали резкие железные нотки. – А ну, марш ссать в ближайшую клумбу!
Пес немедленно убрал лапы с Варежкиных плеч. Ему, естественно, хоть бы хны, хозяину тем более, – Боровикова не пробивали вещи много серьезнее, чем минутная слабость пса, стерегущего его домашний покой, а вот Варежка онемела.
Мать потом спрашивала у нее, что произошло, почему она такая белая, будто обмороженная, а Варежка в ответ не могла произнести ни одного слова – у нее пропала речь.
– Варежка! Варежка! – Мать запоздало обхватила ее руками, прижала к себе, заплакала, хотя знала, что тепло слез может оживить всякую умолкнувшую, даже омертвевшую душу, но Варежка не ожила. Мать поняла – это онемение от испуга, смертельно Варежку может испугать что-то очень опасное, но разбираться в том, что конкретно произошло, Наталья Юрьевна не стала, – не до того было, вновь прижала к себе дочь, вытерла слезы и повела Варежку к врачу.
Врач помог – это был друг покойного отца Натальи Юрьевны, очень старый и очень опытный детский доктор, через полторы недели Варежка начала медленно, с заиканиями говорить… И, естественно, рассказала, что произошло.
Наталья Юрьевна много раз ловила себя на том, что не умеет вести серьезные разговоры, тушуется, либо злится, краснеет, сбивается в речи, слова у нее рождаются невкусные, плоские, неубедительные, мысли – убогие, мозги скрипят, будто присыпанные песком – в общем, кажется, что в голове не работают оба полушария и в такие минуты Наталья Юрьевна обычно стыдится самой себя. Она хотела сходить к Боровикову домой, объясниться, но поняла, что разговора не будет, более того – хозяин Генерала просто не откроет ей дверь.
Она подошла к Боровикову на улице, когда Генерал, обмокрив несколько вялых, обреченно поникших в единственно живой около их дома клумбе, примерялся к грибку на детской площадке, намереваясь сделать то же самое, что и с цветами, Боровиков глянул на Наталью Юрьевну презрительно и отвернулся.
– М-м, – Наталья Юрьевна неожиданно почувствовала, что у нее, как и у Варежки, пропал голос, скрипело в горле что-то ржавое, ворочалось колюче, мелко, словно бы туда попал кусок льда, обварил глотку и напрочь перехватил у оробевшей женщины дыхание.
