Боровиков и на жалобное блеющее «М-м» не обратил внимания, даже головы не повернул, это было обидно. Как ни странно, именно обида придала ей немного сил, она приблизилась к плотному, источающему крутую животную мощь мужчине и тронула его за рукав. Боровиков нехотя повернул к ней тяжелое плотное лицо.
– Вы выпускаете гулять собаку без поводка, – начала Наталья Юрьевна сдавленным, каким-то чужим голосом, – так ведь недолго и до беды…
– Пошла-ка ты отсюда вон, – не разжимая губ, очень внятно проговорил Боровиков и отвернулся от Натальи Юрьевны.
Та почувствовала, как внутри у нее что-то робко сжалось, сама она превратилась в мелкую козявку, в букашку, каких мы десятками, а то и сотнями давим летом, не видя, не замечая их, в ней, словно рыба, шевельнулась обида, проплыла по телу внутри и исчезла. Разговора не получилось. Но Наталья Юрьевна не была намерена сдаваться.
– Послушайте! – воскликнула она. – В конце концов с вами разговаривает женщина!
В Боровикове что-то шевельнулось, неяркие, глинистого цвета глаза его блеснули.
– Это ты женщина? – поинтересовался он хрипло. – Ты давно смотрела на себя в зеркало? – Боровиков сплюнул себе под ноги, Наталье Юрьевне даже показалось, что плевок, попавший на остывшую по осени землю, зашипел недобро.
Самое большое желание в эту минуту было незамедлительно развернуться и уйти к себе домой, под защиту родных стен, там отдышаться и обдумать ситуацию, решить, как действовать дальше, но Наталья Юрьевна пересилила саму себя и решив не замечать оскорбительных слов соседа с верхнего этажа, сказала:
– То, что вы выпускаете такую опасную собаку без намордника – Господь с вами, но вы хотя бы держите ее на поводке. У меня дочка так испугалась вашего пса, что я несколько раз водила ее ко врачу – от испуга у нее пропала речь.
– Генерал! – прерывая Наталью Юрьевну, призывно выкрикнул Боровиков.
Генерал, уже приладившийся к детскому грибку, чтобы пообильнее смочить его тугой золотистой струей, с сожалением поглядел на облюбованный предмет и опустил заднюю ногу.
Перемахнув через песчаную ямку, из которой торчала забытая кем-то из детишек крохотная лопатка с красным лакированным черенком, понесся к хозяину.
– Задерживаешься, Генерал, – упрекнул его хозяин, – стар стал, что ли? – повел головой в сторону Наталии Юрьевны: – Возьми-ка ты ее! Вперед!
Генерал оскалил зубы, брылья у него раздвинулись в обе стороны, как жабры у большого хищного окуня, в глотке дрябло задребезжал свинец, и он прыгнул на Наталью Юрьевну. Грамолина, женщина немаленькая, прочно стоявшая на ногах, на землю полетела, будто пушинка. Боровиков засмеялся, потом резко оборвал смех и выдохнул из себя трубно, с силой:
– Хы!
Пес, крутя блестящим, тугим, словно бы обтянутым гусарскими лосинами задом, вцепился зубами в руку Натальи Юрьевны, но рвать рукав не стал, словно научен этому был, а лишь тупо сдавил челюсти; Наталья Юрьевна с ужасом подумала, что собака сейчас разомнет ей своими железными зубами кость, изувечит, но, видать, Генерал и тут проявил свою ученость, передвинул зубы по руке к плечу – он подбирался к горлу несчастной женщины. Хозяин с интересом следил за действиями своего питомца.
Генерал рыкнул зажато, глухо, подавился несколькими шерстинами, отделившимися от одежды и юркнувшими ему прямо в глотку, и вновь переместил зубы. Скоро он доберется и до шеи.
Наталья Юрьевна хотела закричать, но голос у нее пропал, – наверное, точно так же происходило и с Варежкой, когда пес положил ей тяжелые лапы на плечи. Она попробовала вывернуть руку, но пес ловко, словно бы специально был обучен этому, придавил лапами ее тело к земле, фыркнул презрительно, обмокрив слюнями лицо женщины. В глотке у Генерала вновь злобно громыхнул свинец, переместился вниз, в брюхо, потом опять двинулся вверх, к горлу.
Хозяин, стоя рядом, продолжал с интересом наблюдать, как его пес расправляется с жертвой, затем достал из кармана длинную узкую пачку сигарет, закурил, с наслаждением выпустил дым из ноздрей.
А пес тем временем уже вцепился в ключицу, скосил рыжеватые, налитые кровью глаза на лицо Натальи Юрьевны, рыкнул, брякнул свинцом и вновь переместил челюсти. Хозяин продолжал невозмутимо наслаждаться вкусной заморской сигаретой. Двор был пуст – ни одного человека, а это значит, никто не видит, что происходит с Грамолиной.
В душу ей толкнулся ужас. И раньше ей было обидно, страшно, тяжело, воздух твердыми железными пробками застревал в горле, потом совершалась некая реакция, металл размякал и воздух с хрипом вылетал из ноздрей, но сейчас сделалось совсем страшно. Так страшно бывает человеку, наверное, только перед кончиной. Она вновь попробовала закричать – крика не было, угас, застряв в груди.
В последний момент, когда клыки Генерала уже готовы были защелкнуться на ее шее, Боровиков ловким движением отбил от себя сигарету и произнес неожиданно добродушно, каким-то бархатным голосом:
– Все, Генерал, хватит!
Пес рыкнул недовольно, морда его обмокрилась блестящей клейкой слюной, губы дернулись, обнажая крепкие зубы, и он скосил недовольный взгляд на хозяина.
