Хотя, когда ей предлагали пополнить парк домашних животных новыми «поступлениями», она отчаянно мотала головой: нет-нет-нет! – судя по всему, прекрасно понимала, что предел находится совсем недалеко и до этого предела лучше не доходить.
Иначе ведь можно вообще отбить любовь к животным и напрочь выколотить даже охоту находиться рядом с ними.
Организм человеческий – штука тонкая, имеет много нюансов, реагирует абсолютно на все и ведет себя не всегда адекватно. Недаром говорят, от любви до ненависти – один шаг, «поговорилка» эта была явно подсмотрена в жизни и оказалась очень живучей – никак не может зачахнуть.
В среде московских властей периодически наступают моменты, когда сильные мира сего обращают внимание на собак, особенно на собак бездомных, выделяют деньги на борьбу с ними, либо на любовь к ним. Несколько лет назад на стерилизацию бездомных собак выделили, например, восемьдесят семь миллионов рублей, а на помощь бездомным детям, которых в Белокаменной ныне больше, чем в годы Гражданской войны, – всего двадцать четыре миллиона. Хоть стой, хоть падай, хоть смейся, хоть плачь… Как хочешь, так и реагируй.
Поскольку жизнь у меня была цыганская – выпадало много командировок, поездок, разных движений туда-сюда, мотаний, то Марина часто оставалась с собаками одна, в том числе в одиночку выводила их и на прогулку.
Всех троих – на одном длинном ремне, к которому, как на речном перемете, были привязаны индивидуальные поводки с ошейниками: первый, длинный – для Майки, которая в этой тройке была самой шустрой, два других – покороче. Рыжий в этой стае все годы стремился играть роль бегемота, тянул Серого с Майкой то в кусты, то к брошенному пакету из-под молока, выглядывающему из крапивных дебрей, то к пустой консервной банке, аппетитно пахнущей ветчиной, то еще куда-то и Майка с ее легким телом и хвостом-опахалом, и Серый, картинно вальсирующий плохо слушающимися задними лапами, летели за ним буквально по воздуху, а через несколько минут совершали другой полет – уже в обратную сторону…
Рыжий бегемот был псом-нюхачом, ловил все запахи, возникающие у него на пути, примерно в две сотни раз больше, чем улавливал обычный человек, крутил своей тяжелой головой из стороны в сторону, и если его чуткие ноздри засекали запах лесного мышонка, затаившегося где-нибудь под землей, в узком извилистом ходу, то бегемот, сопя азартно, тут же кидался разрывать лапами земные недра.
Майке с Серым ничего не оставалось делать, как, приземлившись после очередного рывка, соваться носами в землю, чтобы засечь дух несчастного мышонка и попытаться его поймать.
Самой ловкой и удачливой в таких случаях оказывалась Майка – к ней почти всегда госпожа-удача была благосклонной.
По-прежнему хуже всех было Марине – доставалось по полной программе, количество синяков, которые она получала во время таких прогулок, счету не поддавалось. И слезы были, и походы к врачам, и стенания – все было… Нанять человека, который специально занимался бы собаками, выгуливал их, а заодно учил благородным манерам, было невозможно. Влетело бы нам в приличную копейку. Этого позволить себе мы не могли. Я бы, честно говоря, отказался от собак, как это ни печально…
Но вот Марина – ни в какую.
Однажды она приложилась очень крепко – свора на хорошей скорости проволокла ее метров двадцать по обледенелому снегу, в который вмерзло несколько камней, ободралась до крови и чуть не сломала себе руку.
Вернувшись домой, заплакала. Ее немедленно обступила кошачья половина нашего дома, сочувствующая, мурлычащая, попыталась ее успокоить – коты терлись о ноги Марины, крутили хвостами, сострадающе заглядывали в глаза, на эту картину было больно смотреть. Черт побрал бы рыжего бегемота и тех, кто сидит с ним на одном поводке; имея такие мышцы и обладая бычьим напором, свора может изуродовать не только Марину, но и еще целую дюжину людей.
– Ну что, может, попробуем пристроить нашу любимую свору в хорошие руки, – предложил я Марине, постарался произнести эти слова помягче, поосторожнее, чтобы не зацепить что-нибудь кровоточащее в душе жены, – не то ведь если поцарапаешь там что-то, лечить придется долго; душа ведь – не синяк, украсивший коленку, организм тонкий, лечению почти не поддается.
Всхлипнув несколько раз подряд, Марина погасила в себе эти всхлипы, стерла с глаз слезы, я подумал, что сейчас она обрушится на меня, характер у нее был твердый… Но нет, Марина молчала. Еще раз отерла глаза, потом вопросительно и одновременно сожалеюще приподняла одно плечо.
Через мгновение на ее глазах снова появились слезы. Но это были совсем другие слезы, не те, что капали минуту назад. Это были слезы сомнения, душевной боли, нервной озабоченности, еще чего-то, а прежде всего – отчаянного сопротивления самой себе…
Она согласно наклонила голову, принимая мое предложение, но в следующий миг по лицу ее пробежала тень, губы задрожали и Марина отрицательно затрясла головой: нет, нет, нет!
– Ты подумай, подумай, – заторопился я, стараясь додавить этот болезненный вопрос по горячим следам, убедить жену, и она вновь задумалась.
