А за окном его палаты расцвела всеми спелыми цветами дивная московская осень – Лосиный остров хоть и был заповедным, но находился заповедник этот на территории города.
Настало время отлета уток в южные края, но утки почему-то не спешили никуда улетать, беспечно плескались в озерах и прудах, клянчили у детишек, приходивших на них посмотреть, белый городской хлеб. Значит, зима будет теплой либо очень теплой, птицы это знают лучше людей.
Черным хлебом кормить утей, говорят, нельзя, лишь белым, иначе будет беда, я сам слышал, как очень важная тетенька в очках, с видом ученого доцента внушала детям:
– Батоны должны быть только пшеничными, не менее тридцати двух рублей за булку, понятно, дорогие мои?
– Понятно, – кричали в ответ дети, а тетенька добавляла:
– Иначе у уток будет несварение желудка, для них это очень опасно.
Аппетита у Володьки уже не было совсем, вместо первого и второго блюд на обед он употреблял обезболивающие таблетки, на ужин питался тем же самым. Еще он питался роскошными видами, открывающимися из окна его палаты, оранжевыми, красными и фиолетовыми коврами, перемежаемыми вставками из мягкой еловой зелени, и наблюдал за полетами птиц, замирал, слушая их пение, – хорошо было здесь.
В томограф Володька полез с сияющей физиономией – думал, что все беды будут обрезаны, когда он вылезет из этой ракеты – будет он как космонавт, вернувшийся на землю…
Не тут-то было. Уже через двадцать минут после Володькиного посещения томографа позвонила Альбина Борисовна и сказала:
– У вашего брата очень серьезный диагноз – гнойное воспаление межпозвонковых дисков. Нужно срочное хирургическое вмешательство.
Это прозвучало, как сигнал тревоги. Хирургическое отделение в «Центросоюзе» было, и хорошее, но нейрохирургией оно не занималось… В самой больнице я лежал трижды, знаю ее, как знаю и врачей, которые умеют ставить на ноги пациентов совершенно безнадежных, среди которых были и те, кто со скорбным лицом лежал на своей кровати и готовился к худшему – один господин, например, подцепил в Африке неизлечимую хворь, готовую начинить его организм червями, второй в нефтяной Сибири застудил себя так, что кровь у него имела чуть ли не минусовую температуру, как и те, что в безопасной Москве сумели объесться заморскими продуктами и выпучить глаза от внутренней тяжести и беспомощного состояния, в которое они попали, – всякие были пациенты и врачи часами не выходили из их палат… Так что верить Арутюновой можно совершенно безоговорочно…
Вопрос встал ребром: куда девать Володьку? Прописка у него, повторюсь, была владивостокская, и направление он мог получить только там… Но не лететь же за этим на край краев земли.
Заместитель главного врача Боткинской больницы Сергей Михайлович Сороколетов, узнав об этом, действовал, как врач на фронте, – велел немедленно везти Володьку в Боткинскую, ему – профессору, доктору наук, депутату, были, честно говоря, безразличны чиновничьи препоны и географические деления, главное было – помочь человеку, и если над ним склонилась костлявая фигура с косой в руках – вмешаться в ситуацию немедленно…
Здесь, в больничной обстановке, довольно напряженной, я неожиданно для себя услышал зловещее слово «сепсис», которое слышал, конечно, и раньше, но значения ему не придавал. В Боткинской больнице оно прозвучало совершенно в иной интонации.
На войне, – в том же Афганистане, – я слышал его часто, хорошо понимал, что оно означает и насколько сепсис опасен, до могилы от сепсиса всего один шаг, мало кому удавалось выскочить живым из этого состояния. В Боткинской больнице слово это, услышанное от Сороколетова, мигом окрасилось черной краской и заставило поперхнуться воздухом.
Володьку прямо в приемном отделении погрузили на каталку и быстрехонько, бегом повезли в операционный блок…
Когда его вернули из блока и определили в палату, разные шланги, отростки, наконечники, головки, втулки, ниппеля, соски, колпачки, зажимы, клеммы, проводки, спирали, вилки и прочие мудрые вещи торчали из него отовсюду, даже, по-моему, из любимого им седалища, а попросту, – из задницы… Все это изымало из его организма скопившуюся жидкую гадость и сливало в один прочный пластиковый пакет. К пакету этому для обслуживания была приставлена специальная сестра – из числа дежурных сестер, естественно, – которая постоянно что-то меняла, что-то сливала, что-то завязывала… Володька был так перепуган всеобщим вниманием, что забыл о боли, шевелил усами, тряс подбородком, прищуривал то один глаз, то другой и готов был немедленно шмыгнуть в первую попавшуюся щель, либо испариться подобно духу неземному…
Что касается меня, то я увидел Боткинскую больницу изнутри впервые, это была огромная медицинская фабрика, в которой, как мне показалось, могли делать все, провести любую операцию и вырубить под корешок самую опасную болезнь, о которой разные медицинские светила говорят с придыханием… В общем, Боткинская больница – то самое место, перед которым шляпу должен снимать и академик и священник.
