Бессонов почувствовал, как у него засосало под ложечкой, вновь сделалось трудно дышать – ему не хотелось не то что везти домой, не хотелось даже пускать их на порог. Егор, поняв, что переборщил, проговорил более мягко, стараясь придать своему голосу участливость:
– Да не бойся ты, дядя, не бойся. – Глянул в права Бессонова, прочитал его имя-отчество. – Не бойтесь, Николай Николаевич, ничего худого мы вам не сделаем, разберемся, хлопнем по рукам и разбежимся в разные стороны. Мы же люди. Вы с женой – человеки, и мы – человеки. Не ждать же нам здесь милицию!
В этом он был прав.
– Если приедет милиция, то пользы никому не будет – ни вам, ни нам, – добавил Егор заговорщицким шепотом. Почему-то он заговорил шепотом…
– Ладно, – сдался Бессонов, мягко тронул машину с места – он вообще ездил мягко, аккуратно, сегодняшняя авария была первой в его жизни.
– Коля, – неожиданно всхлипнула жена, – Коля…
Чувство жалости, нежности родилось в нем, он повернул к жене голову, увидел ее бледный, расплывающийся в сумраке кабины профиль, успокаивающе коснулся рукою плеча:
– Все будет в порядке… Не тревожься!
– Мне страшно!
Бессонов попытался улыбнуться, но улыбки не получилось, во рту возникла боль, словно бы у него была ветрянка и потрескались губы, щеки и подбородок онемели – Бессонову тоже было страшно, не так страшно, может быть, как жене, но все равно страшно.
Он произнес ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал, не срывался:
– Успокойся! В конце концов нам надо же разобраться, что произошло. И лучше это сделать дома, а не в околотке.
Ему и без того было тошно, в глазах до сих пор стоял кастет, который выдернул из кармана нервный, с бычьим взглядом Антон, а в ушах еще не истаял жестяной грохот удара машины о машину, так что дай бог во всем разобраться без мокроты и нервозностей… Про себя Бессонов не мог сказать, что он робкого десятка – он был десятка, в общем-то, неробкого, но кастета испугался. Наверное, потому, что первый раз увидел его так близко, прямо возле своей физиономии. Еще, может быть, потому, что кастет был страшноватый, сделан не кустарным методом, а выпущен заводским конвейером – значит, его какие-то умельцы проектировали, специально налаживали производство. Особо опасным было лезвие, уложенное под боевыми бугорками, – острое, хорошо прокаленное, готовое в любую минуту отщелкнуться и вонзиться в плоть.
Антон перестроился, пропустил машину Бессонова вперед, примкнул к ней сзади, держась очень близко, всего метрах в пяти – рискованное расстояние на обледенелой дороге, затормозить на таком коротком отрезке вряд ли удастся.
– Коля, – встрепенулась жена, – Коленька, может, мы напрасно везем… – Она не нашла нужного слова, ответа на вопрос «Кого везем?», голос у нее сдал, сделался булькающим, незнакомым. – А, Коленька?
– Поздно уже, тетка! – грубо проговорил Егор, засмеялся хрипло, потом, пошарив в кармане, вытянул большой нож с гнутой пластмассовой ручкой, на которую была нанесена витиеватая арабская насечка – надпись из Корана, нажал пальцем на плоскую кнопку, из рукояти стремительно, с винтовочным масляным щелканьем выскочило лезвие.
Егор поддел концом лезвия жену Бессонова под подбородок.
– Что, желаешь, чтобы я тебе шею надсек прямо здесь, в машине?
– Ко… Ко… – Бессонова пыталась призвать мужа на помощь, но не смогла, приподнялась на сиденье, головою уперлась в потолок машины.
– Это что же такое делается? – Бессонов взвился на своем месте, но руля из рук не выпустил.
– Ничего, – спокойно ответил Егор, – не надо мне действовать на нервы. Я хоть человек и добродушный, но тоже могу вылететь из своей тарелки.
– Ко… Ко… – продолжала жена свои попытки уйти от укола ножевого лезвия.
– Да отпустите вы ее, наконец! – закричал Бессонов.
Егор убрал нож. Произнес бесцветно и скучно:
– Я думал, вы все понимаете. Не надо дразнить нас. Ни меня, ни Антона.
Жена освобожденно вздохнула, сжалась, став совсем маленькой, похожей на девчонку-школьницу, и заплакала.
– Тихо, тихо, не лей слезы, все будет в порядке, – неуклюже пытался ее успокоить муж, – ну что ты, что ты! Мы обо всем договоримся.
– Совершенно верно. Мы обо всем договоримся, – холодно и жестко усмехнулся Егор, – все будет тип-топ.
За окнами машины проплывали предвечерние, с кое-где зажегшимися тусклыми огнями московские дома, в которых шла своя жизнь – в большинстве своем довольно спокойная, теплая, и Бессонов остро позавидовал этой жизни.
Когда-то, давным-давно, отец учил его одной мудрой истине: если вдруг впереди обозначается опасность и обойти ее невозможно, то не надо оттягивать свидание с ней, не надо лавировать и убивать время, надо идти ей навстречу и поскорей ее ликвидировать. Так и здесь: Бессонов считал, что он идет навстречу опасности, не уклоняется от нее. В конце концов в какой-то момент он скажет: «Стоп!» – и тогда его уже не будут пугать ни кастеты, ни ножи, ни заточки.
