— Об этом нельзя рассказывать, — серьезно ответил Конор, и мы снова замолчали.
Пока мы дошли до края леса и прошли через поля к дому, уже стемнело, и над главным входом уже зажгли светильник, а во внутреннем дворе суетились люди.
— Ты устала, — заметил Конор, когда мы зашагали по гравиевой дорожке к дому. — Даже я слегка притомился. Но сегодня тебе не удастся лечь пораньше. Я бы сказал, все выглядит так, что Уи-Нейлла и твою сестру ждут уже сегодня. Ты справишься?
— Я всегда справляюсь.
— Это не осталось незамеченным.
Мы вошли в освещенный зал. Конор оказался прав. Сестру ожидали еще до ужина. Пока нас не было, прибыли другие гости, и дом был наполнен светом, болтовней и запахом всяких вкусностей. Вот Шеймус Рыжебородый греет у очага свое большое тело и что-то шепчет на ухо молодой жене, а она смущенно хихикает. Вот Шон и Эйслинг, рука в руке, они светятся от счастья, что снова вместе. Вот мой отец хмурится, глядя на Конора. И Эамон. Эамон, который, когда мы вошли, поднялся с места. Бледный, впившийся в меня взглядом так, будто весь вечер только меня и ждал. Я помчалась наверх переодеваться. Никогда еще мне так не хотелось свернуться калачиком под одеялом и заснуть. У меня в комнате горел огонь, будто Жанис точно знала, когда я вернусь, а на кровати лежало зеленое платье. Я стащила с себя старую одежду и втиснулась в новую. Живот у меня стал лишь чуточку круглее. Если не знать, то и не заметишь. Очень скоро все узнают. Я застегнула платье и плеснула в лицо водой из кувшина. Потом сунула в огонь палочку и держала, пока она не занялась. Свеча уже прогорела почти до конца. Скоро мне придется делать новую. Я зажгла фитилек, и запах трав начал разливаться в вечернем воздухе. Травы любви, травы исцеления. «Держись. Где бы ты ни был, держись».
Спустившись вниз, я уже не могла избегать Эамона. Не успела я заговорить с Эйслинг, или с юной женой Шеймуса, как он уже возник рядом со мной, взял меня за руку, отвел на скамью и принес вина.
— Только воду, пожалуйста.
— Ты очень бледна, — сказал Эамон, принеся мне новую чашу. Он сел рядом со мной, и когда передавал мне питье, его пальцы коснулись моих. — Ты не заботишься о себе, Лиадан. Что-то не так? Почему ты отказалась меня видеть?
Я глубоко вдохнула, затем выдохнула и ничего не ответила.
— Лиадан? В чем дело? — голос его звучал нежно, брови озабоченно хмурились.
— Прости меня, Эамон. Лучше нам об этом не говорить. Я устала. Я сегодня очень много ходила.
Он нахмурился:
— О тебе должны лучше заботиться.
Я не нашлась, что ответить. Мы сидели, представляя из себя островок молчания посреди общего смеха и болтовни.
— Я этого не допущу, — вдруг произнес он. — Ты не можешь так со мной поступать.
— Как поступать? — Бригид, помоги мне. Я так устала! Прикосновение его руки вызвало во мне воспоминания, пробудило ото сна нечто, чему лучше бы спать и дальше.
— Зак… закрываться от меня. — Эамон хмурился, явно сердясь на самого себя. Он давно уже справился со своим детским заиканием. — Ты не имеешь права так со мной обращаться, Лиадан. Я должен перед отъездом поговорить с тобой наедине.
Я втянула воздух. Мне вдруг захотелось плакать. Как я могу сказать ему? Как я могу? У меня вырвалось:
— Как же я устала, как ужасно устала!
Выражение его лица изменилось. Он быстро огляделся, убедившись, что на нас никто не смотрит, а потом поднял руку и погладил меня по щеке, всего один раз, смахнув единственную скатившуюся слезинку.
— Ох, Лиадан.
Выражение его лица напугало меня. Кажется, существует очень тонкая грань между любовью и ненавистью, между страстью и гневом. От ответа меня избавил перестук копыт во дворе и всеобщее движение к дверям. Но когда мы встали, чтобы следовать за всеми, рука Эамона оказалась у меня на спине, защищая меня от толпы. Очень скоро придется ему все рассказать. Как ни трудно, но мне придется найти для этого слова.
