— В ту самую секунду, как я тебя увидел, когда мы с Шоном тебя нашли, я испугался, что с тобой сотворили именно это. Но ты не хотела со мной говорить, и ты казалась спокойной, даже чересчур спокойной… и никто больше об этом не заговаривал, вот я и решил… но я сам отомщу за это варварское преступление, раз уж они не чешутся! Я заставлю его заплатить! Этот ре… ребенок должен был быть моим!
— Они не знают, — у меня дрожал голос. — Шон, Лайам, отец — они все еще ничего не знают. Ты второй человек, который об этом слышит, после мамы.
— Но почему? — Теперь он встал и ходил из стороны в сторону, то сжимая, то разжимая кулаки, будто ему не терпелось кого-нибудь побить. — Зачем молчать? Зачем отнимать у родственников удовлетворение от справедливой мести?
Я сделала глубокий вдох.
— Потому, — произнесла я очень отчетливо, чтобы он точно понял, что именно я сказала, — что я участвовала в этом добровольно. Этот ребенок зачат в любви. Я знаю, это ранит тебя больше, чем мысль о насилии. Но это правда. — Я все еще не могла заставить себя взглянуть ему в глаза.
Он все ходил туда-сюда, туда-сюда. Ладно, по крайней мере, я наконец сказала ему правду, и сильное чувство собственности не оставит ему иного выбора, кроме как от меня отказаться. Он найдет какое-нибудь извинение и отправится в Тару лелеять свою оскорбленную гордость и искать другую жену.
— Я тебе не верю. — Он внезапно остановился прямо напротив меня, наклонился, взял меня за руки и заставил подняться. На этот раз мне пришлось посмотреть на него, и я по глазам поняла, что он говорит правду. — Я слишком хорошо тебя знаю. Ты на такое не способна. Ты слишком мудра и осторожна. Я отказываюсь верить, что ты отдалась кому-то вот так, до свадьбы, дав обещание другому. Этого просто не может быть!
Реши он нарочно сделать мою задачу максимально сложной, он не преуспел бы больше.
— Это правда, Эамон, — тихо сказала я. — Я люблю этого человека. Я ношу его ребенка. Я не знаю, как сказать об этом яснее. И, кстати, я ничего тебе не обещала.
— Он предлагал тебе стать его женой? Дать твоему ребенку свое имя?
Я покачала головой. Только бы он замолчал. Только бы ушел. От каждого слова мне становилось все больнее.
— Да этот урод просто воспользовался твоей невинностью, а ты теперь из какого-то ложного чувства верности защищаешь его! Я его найду и удушу голыми руками. И с наслаждением буду глядеть, как он подыхает.
На мгновение я снова увидела ту картинку: сжимающиеся на горле руки, прерывистое дыхание, нож, кровь. Потом видение снова затуманилось, и я покачнулась.
— Лиадан, что случилось? Вот, присядь. Дай, я помогу тебе. Тебе нехорошо.
— Я хочу, чтобы ты ушел. Пожалуйста, уходи. — Я спрятала лицо в ладони, чтобы не смотреть ему в глаза.
— Тебе нужна помощь…
— Мне уже лучше. Мне, правда, надо побыть одной. Пожалуйста, уходи, Эамон. — Собственная слабость сделала меня жестокой.
— Ну, раз ты хочешь именно этого, — теперь он сумел совладать с голосом. Он развернулся, чтобы уйти.
— Подожди.
Я услышала, как он втянул в себя воздух. Но не сказала того, что он хотел бы услышать.
— Я должна попросить тебя об одолжении. Я еще никому не рассказала свою новость. Пожалуйста, дай мне время самой сообщить отцу, Шону и дяде, не упоминай об этом. И… и… Эамон, прости, что я сделала тебе больно.
Он не ответил.
— Эамон?
— Ты бы сказала мне «да», ведь так? — Он заговорил неожиданно, будто слова вырвались у него против воли. — В Белтайн. Ты бы приняла мое предложение, если бы не это?
— Ох, Эамон… Ну, какую пользу хоть одному из нас принесет мой ответ на этот вопрос? Все переменилось. Все теперь иначе. А сейчас, пожалуйста, уходи. Нам нечего больше сказать друг другу. Все уже случилось, никакое кровопролитие не может этого изменить.
— Мне понадобится время. — Это тоже меня удивило. — Время, чтобы смириться.
— Другим тоже, — криво усмехнулась я. — Мне еще многим предстоит об этом рассказать. Я вынуждена еще раз попросить тебя пока никому об этом не говорить.
— Ну конечно, я буду молчать. Я всегда глубоко уважал тебя, и до сих пор уважаю. — Он скованно, неловко поклонился, развернулся на каблуках и, наконец, ушел.
Это был странный ужин, полный переглядываний, жестов и недосказанностей. Ниав вышла к столу в необычайно закрытом платье из мягкой золотистой ткани, с высоким воротником и длинными рукавами. Она молча села рядом со своим мужем, который говорил с Лайамом о стратегии. Она почти не ела. Мамы не было, отец сидел, погруженный в свои думы. Время от времени я ловила его взгляд, брошенный на Ниав и Фионна. Мрачное выражение его лица словно отражало мои собственные мысли. Мне вдруг тоже расхотелось есть. Я преодолела только первое препятствие. Что до Эамона, он обязан был явиться, как и отец, поскольку его отсутствие могли счесть оскорбительным. Он пил вино, его бокал снова наполняли, и он снова пил. Перед ним поставили тарелку с едой, но он к ней не притронулся. Его мрачный взгляд выдавал темные мысли.
