Особенно суров к Софии князь Андрей Курбский. Он убеждён, что «В предобрый русских князей род всеял дьявол злые нравы, наипаче же женами их злыми и чародейцами, якоже и в израильстех царех паче же которых поимовали от иноплеменников»; обвиняет Софью в отравлении Иоанна Молодого, в смерти Елены, в заключении Дмитрия, князя Андрея Углицкого и других лиц, презрительно называет её гречанкой, греческой «чародейцей».
В Троицком-Сергиевском монастыре хранится шёлковая пелена, шитая руками Софии в 1498 году; на пелене вышито её имя, причём она величает себя не великой княгиней московской, а «царевной царегородской». Видимо, она высоко ставила своё прежнее звание, если помнит о нём даже после 26-летнего замужества.
Далековато вы забрались, друг мой, — гость передал слуге плащ и шляпу, — У вас здесь тепло, в отличии от улицы. Всё никак не могу привыкнуть к местной погоде.
Вошедший был одет в чёрную сутану, перетянутую красным поясом. Шапочка такого же цвет венчала его макушку. Он быстро оглядел прихожую дома, называемую московитами странным словом «terem», и протянул хозяину руку с перстнем. Тот просто сжал кисть священника и указал рукой в сторону кабинета. Забавно, он в России всего полгода, но проникся модой царя на столь полезное помещение. Здесь вам и рабочая комната, а также библиотека с местом для встреч. Чего греха таить, он заказал себе даже мебель у русских мастеров. Именно в такие два кресла и уселись оба иностранца. Разница между обычной беседой состояла в том, что перед ними расположился столик с шахматными фигурками. Оба собеседника оказались страстными поклонниками этой чудесной игры.
— Отменный глинтвейн! — произнёс священник, распробовав вкус поднесённого напитка, — Какие местные ягоды? Знаете, часто бывая в германских землях, я стал сторонником этого напитка. Он согревает тело и придаёт беседе свою изюминку. Это не банальное вино, а совершенно иной напиток. Тем более в Испании они излишне сладкие. А вот работать в родной Италии мне приходится крайне редко.
Кстати, разговаривали оба собеседника именно на кастильском языке, будучи итальянцами. Дело в том, что нунций Опицио Паллавичини родился в Генуе. И его лигурский диалект изрядно отличается от фриульского наречия Джакомо Морозини. Можно сказать, что они разговаривают на разных языках. Добавьте к этому историческое противостояние обеих республик.
— Далеко вы забрались от Москвы, синьор Джакомо. Или Венеция может позволить себе снимать столь роскошный особняк? — поставив бокал на специальный столик, генуэзец сделал первый ход белыми, — В прошлый раз я играл чёрными. Или здесь удобнее вести переговоры с царём? Вроде недалеко его усадьба, где он держит свой гарем.
Недаром все не любят иезуитов. В нескольких фразах нунций смог попрекнуть Венецию её богатством, намекнуть на тайные переговоры с царём, ещё и оскорбить русского владыку. И сделал он всё так легко, что к словам не придерёшься. Несмотря на молодость, Морозини давно в дипломатии и политике, поэтому сразу насторожился. Паллавичини явно приехал с каким-то важным предложением. Либо к папскому послу поступили свежие новости.
— Ваш ход, — священник вывел собеседника из задумчивости, — Вы слышали о недавнем выступлении царя Теодороса. Думаю, нам вскоре придётся называть его именно так. Очень проникновенная речь получилась. По крайней мере, молодые люди будто получили благословение. Да и старшее поколение выглядит весьма задумчивым.
Голубые и холодные, будто лёд глаза нунция впились в лицо посла, но он тут же опустил взгляд и протянул руку к бокалу.
— Вам интересно моё мнение о словах царя или знаю ли я о встрече? У нас нет такой разведки, как у Общества Иисуса, — едва сдерживая усмешку, произнёс венецианец, и сделал ответный ход, — Что касается речи, то она внушает уважение. Фёдор не мелочится и ставит перед страной большие задачи. Впрочем, так поступают любые умные монархи. А Его Величество представляется мне именно таким правителем.
Иезуит сжал тонкие губы, делая вид, что обдумывает ход. В отличие от субтильного и даже аскетического нунция, посол являлся его противоположностью. Высокий, русоволосый и голубоглазый, он был больше похож на немца. И его лицо просто лучилось дружелюбием, что являлась ложью. Мозг Джакомо работал с бешеной скоростью. Венеции нельзя ссориться с адептами Игнасио Лойолы[1] и тем более Папой, но и становиться их марионетками она не будет.
Тем временем Опицио вроде как расслабился, сделал ещё глоток вина и посмотрел на собеседника.
