Михаил ворвался внутрь через открытую дверь и исчез. Там он кричал и бесновался, как будто ругал кого-то. Потом вышел с двумя покорными мужчинами, заставил их лечь на землю около машины и связал им руки за спиной проводом.
София с Йенсом поспешили к нему.
– Обыщите дом, – сказал Михаил.
Йенс вошел внутрь, за ним София.
Своего рода стеклянная сторожевая будка, от большей части стекол остались одни осколки. Слева – кухня. Пахло едой. Четыре комнаты друг напротив друга. Мощные защитные двери, три из которых открыты.
Йенс осмотрел комнаты, оборудованные защитой от взлома. Стены звуконепроницаемые, без окон. В каждой комнате кровать, стол и стул. Камеры, здесь держали пленников. София дернула дверь четвертой комнаты – заперто.
– Михаил, ключи! – заорала она.
Секунды тишины. Потом вошел Асмаров и дал ей ключ. София вставила его в замок, повернула, открыла дверь…
Там сидел он, в углу темной комнаты, съежившись.
Но это был не Альберт, а другой мальчик.
Комната закачалась перед глазами Софи.
– Нет, – прошептала женщина. Бормоча это слово, она пятилась назад; наконец силы покинули ее, и она опустилась на пол.
Это началось само собой – плач, не похожий ни на что другое; душераздирающий и животный, он вырывался откуда-то изнутри.
Михаил посмотрел на Софию, подошел и поднял ее, в то время как Йенс выносил мальчика.
Все четверо покинули будку.
Томми сомневался и колебался. Налил еще джина – и сомнения исчезли. Он позвонил самому ужасному из ужасных – Уве Нигерсону.
– Пообедаем, Уве?
– Угу, – ответил Нигерсон.
Томми вышел в сад и встал на колени за навесом, куда никогда не пробивалось солнце. Период биологического распада был здесь длиннее, чем где-либо еще, пахло сыростью и мертвой материей. Много старой листвы, возможно оставшейся с прошлого года – не участвующей в фотосинтезе, неразлагающейся, коричневой и неприглядной.
Он копал садовой лопаткой мерзлую землю. Тридцать сантиметров в глубину – это потребовало много времени и усилий.
Но в конце концов лопатка ударилась о коробку из-под печенья. Томми опустил руки в землю, начал разгребать и отковыривать. Он достал ее, обхватив одной рукой, зацепил ногтями крышку, повернул чуть направо, ослабил давление. Крышка поддалась. Внутри лежали упакованные купюры. Евро, он любил евро – и любил добавлять ноль, когда думал о шведских кронах. Двадцать тысяч евро, свернутые в приятный увесистый рулон. Томми сунул его в карман.
Он ехал по шоссе в сторону города, служебная машина издавала ровные и тихие звуки. Какие-то противные ребята усердно махали из проезжавшего мимо «Сааба», говоря губами «привет».
Томми сидел, наклонившись вперед, и смотрел на дорогу.
Уве Нигерсон, высокий широкоплечий красивый мулат, широко улыбался – белые зубы, теплые глаза и холодное сердце, словно льды Исландии. Он шел к Томми между столиками.
– Нигерсон, – шепотом ответил Томми.
Уве выдвинул стул, сел, встретился глазами с Томми и замер. Выражение его лица давало понять, что он вспомнил Янссона еще лучше, когда увидел его.
– Томми… – тихо произнес Уве, стряхнул с себя картины воспоминаний и взял меню. – Стартеры будем?
– Сразу перейдем к горячему, – сказал Томми.
Уве листал меню.
– Думаю, сегодня возьму курицу, – промямлил он.
На самом деле настоящая фамилия Уве – Леди́н, фамилия матери. Лерой Кларк, его папа, был американским дезертиром Вьетнамской войны. Приехал в Стокгольм в семьдесят первом, его как героя встретили чокнутые антимилитаристы, но он предпочитал сидеть на наркоте, трахать шведок, а потом поколачивать мамашу Уве, Кристину. Она заработала нервное расстройство и не могла заботиться о малыше, которого рано отдали в приемную семью в местечке Фисксэтр.
Папа Лерой умер в семьдесят пятом от передозировки героина в туалете на станции метро «Т-централен», в грязном и дырявом синем пуховике, под охраной агрессивного кобеля Хироу, который не подпускал персонал «Скорой помощи». Овчарку убили на месте, Лероя кремировали, а пуховик оказался на свалке.
Никто не переживал, и меньше всего Уве. Он вырос без отца и матери, без любви и заботы, в школе его гнобили и дали прозвище Нигерсон.
Но Уве оставил прозвище, присвоил его. Иногда он говорил о нем избранным, как будто хотел сказать: делайте что хотите, говорите что хотите, я могу справиться с чем угодно.
Томми Янссон был одним из тех, кто удостоился такого доверия несколько лет назад. Доверия, которого он не искал.
Уве поднял глаза от меню.
– Томми, ты выглядишь никакущим, – сказал он.
– Заткнись, – буркнул тот, глядя в меню.
– Да блин, мне так любопытно… Ты изменился. Интересно…
Томми делал вид, что читает.
– Что интересно? – пробормотал он.
– Ты… Ты же всегда был крутым? Коп, принципиальный и бойкий малый, так?
Томми молчал, смотрел в меню как завороженный.
– Но сейчас что-то не так… Женушка? Слышал, что она собралась уходить?
Томми проигнорировал вопрос. Уве с важным видом размышлял вслух:
