– Вот, уже лучше, без обиды, – обрадовался Ноттэ. – Я склонен думать, что ничего особенно страшного в тебе и не накопилось. Но ты так мало общаешься и так много домысливаешь, что привык разговаривать с самим собой, приводить себе доводы и соглашаться с ними, и подзуживать себя. Дальше – больше, настоящее блекнет, придуманное делается слишком уж значимым. Ты постоянно ходишь в мыслях по кругу, твое нежелание принять внешние советы, мнения и просто сведения приковывает тебя к вытоптанной лужайке привычного. Люди вымеряют безопасность и значимость золотом, говоришь себе ты. Добавляешь: я владею золотом, я значимый. Они не ценят меня? Надо больше золота. Примерно так?
Кортэ надолго замолчал, хмурясь и вздыхая, растирая затылок и трогая гарду своей рапиры. За время поездки он приобрел немало неконтролируемых движений, помогающих думать. Видимо прежде, до встречи с Ноттэ, мысли не вваливались в гостерию его разума столь густыми и шумными толпами… С непривычки голова гудела, но увы, не трезвела. Избыток мыслей пока лишь угнетал рыжего нэрриха, вызывая не ответное любопытство, а лишь тупое раздражение. Хотя подвижки наметились: вчера Кортэ вспыхнул от злости и ускакал, отказавшись ночевать и поклявшись всеми ветрами мира впредь избегать общества чудовищного старика Ноттэ, скрипучего брюзги и моралиста. Но утром клятвопреступник тихо спустился во дворик гостерии, едва Ноттэ умылся и сел к столу. Широкоплечий рыжий нэрриха третьего круга был сердит на себя и мир, красен лицом и молчалив. От невысказанного, загнанного вглубь гнева, он бурлил еще пуще, подпрыгивал на скамье и скалился. Он совершенно не понимал, почему сидит здесь, почему не покинул Ноттэ, хотя тот давно предупредил: в погоню и не подумает пускаться…
– Не спорю, золото имеет силу, оно открывает двери и рисует на лицах приветливые улыбки, – Кортэ вывел закон жизни и солидно кивнул, соглашаясь с самим собой. – И что с того? Я прав, так оно и есть, так было и вовек не изменится.
– Вовек не изменится… значит, именно так ты и думаешь, мы достигли единомыслия. Знаешь стихи насмешника Доминика?
– Все знают, – пожал плечами Кортэ. – Что, прочесть для доказательства?
– Даже по имени, без упоминания семьи и страны, ты не усомнился в том, кто назван… Он был богат?
– С чего бы? Родился чуть ли не в хлеву, учился голодая, потом больных пользовал без выгоды и часто даром. Дурак был изрядный, а умер и вовсе – хуже бездомной собаки.
– Как звали судью, приговорившего его к тюрьме по нелепому навету?
– Понятия не имею!
– Судья был почти законным сыном герцога, поскольку папаша ему благоволил, а сынок охотно пользовался… Завалил дом золотом под самую крышу, прикупил второй особняк, вместо сундука… а потом его кожей обтянули сиденье стула нового судьи, так принято поступать с мздоимцами в той стране. Занимательная история. Не слишком давняя… в ней тебе ведомо имя нищего Доминика, хотя в Эндэре он не бывал ни разу. Но ты не помнишь ни единой детали жизни богатейшего вора – современника Доминика, чья дочь бежала в Атэрру и была принята при дворе королей западной ветви крови Траста.
– И что? – Кортэ не пожелал понять намека.
– Золото, как говорил мой учитель, куда ловчее отшибает память, нежели создает её. Не зря богатейшие люди норовят предусмотреть для себя пышные похороны и роскошный склеп. Мол, чем сильнее шум, тем длиннее память. Но мы, нэрриха, лучше людей разбираемся в законах времени, не ограниченного полувеком взрослой жизни, отпущенной самым везучим из людей. К старости закоренелые скупцы вдруг делаются щедры и милосердны, а сверх того набожны. Они приходят к мысли: добрая память длиннее и надежнее дурной.
– Вот еще, нелепица! Просто людишки норовят прикупить теплое место в раю. – Кортэ снова потер затылок, вздохнул и смолк, обдумывая услышанное. Усмехнулся. – Ты-то знаешь имя судьи? Ну-ну…
– По крайней мере, кожу с него сдирал не я, – хищно усмехнулся Ноттэ.
Кортэ расхохотался, быстрым движением разобрал поводья и выслал коня вперед, довольный своей догадливостью и полученными пояснениями. Ноттэ наоборот, задержался и медленно, с некоторым усилием, погасил хищную ухмылку. Еще бы ему не знать имя вора… Это ведь он выхлопотал для Доминика помилование у треклятого дурня-герцога, и привез в город, доставил в суд… но оказалось поздно. Если бы так некстати и едко осмеянный в стихах судья не дошел до последней крайности в своей мстительной злобе, если бы не отнял у друзей старика его записи и не приказал сжечь… Пожалуй, сам бы еще долго ходил живым, в своей вонючей плешивой шкуре.
Прошлое лежит за спиной, оглядываться слишком часто нельзя, ведь дорога жизни ведет совсем в иную сторону. Древние полагали, что неумение прощать врагов, хотя бы мертвых, разрушает душу. Значит, сейчас душа Ноттэ прилично подточена червями вроде судьи или гранда Альдо, отравителя голубых кровей…
