Ноттэ горько усмехнулся. Мгновение назад казалось: все забыто, пламя гнева стало пеплом и даже он – развеян. Но по одному намеку все вспомнилось, и снова душа болит, обожженная отчаянием. Перед мысленным взором – полуподвал с тяжелой решеткой, тело тощего грязного старика, скорчившееся в углу. Его стихи жгли, а он смотрел… так и окоченел с открытыми глазами, навсегда сохранив выражение детского недоумения. Судья провел в том же полуподвале десять дней, сквозь тесное оконце наблюдая, как на площади строили помост для его казни.
Все ушло, все пыль… Ноттэ еще раз вздохнул, повел плечами, стряхивая бремя боли и памяти. Оказывается, пока он грезил о темном прошлом, Черт достаточно резво поднимался по тропе… и седок очнулся в лучшее время, чтобы придержать коня на гребне перевала.
Черт замер, и Ноттэ застыл в неподвижности, наполняя взор красотой долины Сантэрии.
Определенно: лучший вид – отсюда, с седловины западного перевала, и безупречен он именно в предвечернее время. Солнце плавит смолу теней, и она дегтярными провалами ущелий и трещин ползет вниз, в долину. Солнце зажигает огнем шкуру рыжего Черта, превращая замершего скакуна – в статую красного золота: вот и Кортэ увидел сходство, глаза его полыхнули – то ли жадностью, то ли восторгом. Пойди пойми этого странного нэрриха, который себя не слушает, ничуть…
Ноттэ вздохнул и поежился: западный ветер опять порывами толкает в спину, будто торопит… Не родной ветер, а такой… внятный для понимания. Он пропитан болью. Ноттэ согласно кивнул, шевельнул коленями, более не тратя время на красивый вид и размышления.
– Черт, и не могу задержаться… – пробормотал он, то ли ругаясь, то ли советуясь с конем.
Рыжий в ответ фыркнул, подтверждая: он выучил свое прозвище и непрочь пообщаться. День за днем этот конь, купленный по случаю, в спешке, все более удивлял своего хозяина. Черт оказался не только резв, но и неутомим. Кортэ по вечерам завистливо поглядывал на чуть потемневшую шкуру, качал головой и шел чистить своего породистого вороного, хрипящего от усталости, роняющего пену с губ, взмыленного. Если бы не спутник, – с долей огорчения подумал Ноттэ уже в который раз, – Черт мог бы, наверное, догнать процессию гранда Факундо у ворот крепости Тольэс. Сейчас отставание, пусть оно и сократилось за время спешного движения, все же никак не менее полного дня. Это недопустимо много, потому что в западном ветре – боль, а в тишине долины нечто и того хуже… Басовитой струной оно дрожит, но смутно знакомое и чудовищно опасное. Жаль, западный – не родной, его подсказки не достигают рассудка, гнездятся глубже, в позвоночнике – тревогой, ожиданием беды.
– Еще одна ночевка, – буркнул под нос Ноттэ, наблюдая за вороным Сефе, неуверенно переминающимся на каменной крошке. Ощущение беды укололо сильнее, вынудило вздрогнуть. Ноттэ решился, шевельнул повод и крикнул спутнику: – Двигайся к Тольэсу, я не могу ждать. Черт не устал, доберусь к внешним воротам на рассвете… Если я не прав и беды нет, можешь назвать меня трусом и глупцом.
– Прилюдно? —привставая на стременах, обрадовался Кортэ уже вслед Черту, прыгающему горным бараном по осыпям.
– Со стены замка в полдень, день… ень… – прогудело насмешливое эхо, повторяя обещание Ноттэ, искажая его до неразборчивости, заранее приучая к несбыточности слов.
Черт несся, упиваясь своей резвостью! Он ничуть не опасался крутизны спуска и летел, привычно опустив голову, не заботясь об удобстве седока. Ноттэ вслушивался в звук подков, плотнее вжимался в седло, намотав на ладонь прядь гривы. Было непросто усидеть, еще сложнее – не загнать коня и не утратить внимательности к изгибам тропы, прорезающей склон сверху вниз, недопустимо круто и опасно. Всадник снова и снова пересекал широкую петляющую ленту основной дороги. Чем ниже ссыпался Черт в облаке пыли и каменного крошева, тем гуще чернели сумерки, огражденные плечами гор от пожара заката.
К полуночи рыжий не просто почернел от пота, на его тонкой шкуре мылом проступила большая усталость. Голову Черт держал еще ниже, чем прежде, норовил опереться на повод, перекладывал на седока часть работы: требуешь резвости – помоги дышать… Ноттэ помогал, настороженно вслушиваясь в дыхание рыжего и мысленно обещая себе: вот за тем изгибом дороги я оборву бешеную скачку, дам коню отдых на спокойном шаге. Нет смысла в спешке, да что за беда толкает в спину, торопит? Одна блажь, если разобраться… Ради подобного не стоит губить превосходного коня. Глупо. Кортэ доберется до крепости отдохнувшим, тогда и прокричит со стены – насмешливо, во весь голос: Ноттэ, сын заката, взрослый нэрриха шестого круга, повел себя как пацан, бездумно и трусливо…
За поворотом страх наваливался с новой силой, и казался свежее и ярче прежнего, и гнал злее, чем плеть или клятва. Ноттэ поддавался тревоге и опять спешил, а затем вздрагивал, очнувшись. Придерживал коня, переводя на рысь и давая хоть немного отдышаться, чтобы снова гнать в галоп и клясть себя: вдруг рыжий споткнётся где-то вблизи крепости и больше не поднимется?
