– Добрые обижать не обучались, – предположил Челито. – А только и мы радостью не обделены, что ли нам плохо?
– Хорошо, – вспыхнула улыбкой Зоэ. – Ты в мои россказни веришь, кто бы еще не стал отмахиваться от них?
– А вот, положим, ветры… Они что ли за волосы молча дерут, речам не обучены?
– Не знаю. Я пока что не разобралась.
– Ишь, не разобралась, – Челито улыбнулся и тоже дернул Зоэ за прядку волос, волнистых, плащом закрывающих спину. – Так займись. Помниться, бы я мал, ох и ловко учился новому! А теперь хоть вбивай в меня науку, впихивай – ан нейдет… Самое тебе время учиться.
– Не помню я, чтобы хоть одна плясунья слышала голоса ветров.
– Может, забыли люди. Память – она такая, зараза коварная, одно к носу сует, прям в морду тычет. А иное…
Старик безнадежно отмахнулся от грустных рассуждений, снова испробовал суп и потянулся за миской.
А Зоэ накрепко запомнила сказанное. Действительно: почему не стоит пробовать исполнить то, что не удалось иным? Взять хоть западный ветер, ведь криком кричит о беде. Не поймешь – и не поможешь, а вдруг та беда – велика? Стонет ветер, значит, надеется быть услышанным…
Внятности в голосах ветров было немного. Зоэ слушала, прикрыв глаза и замирая, не нарушая течения прядей воздушной гривы даже дыханием. Западный ветер определенно отличался от прочих и был внятнее, он шептал иначе, словно в голове шелестел, внутри. Прочие отзывались голосами, такими дальними – слов не разобрать. Но в тоне и звучании юго-западного чудились нотки голоса сына заката… А в северном – как поверить себе? – гудел солидный бас капитана Вико. Все ближе, внятнее!
На пятый день утомительного, доводящего до головной боли вслушивания вроде и слова выделились. Правда, как раз пришел Челито, отругал, укутал в одеяло и велел отдыхать. Обозвал неумной, пригрозил не выпустить из грота. Во всякой учебе надо понимать меру, не изнуряя себя.
Ночью голоса ветров пришли в сон, западный рычал и грозил бедами кому-то зарвавшемуся. Закатный – так Зоэ привыкла звать для себя ветер Ноттэ – невнятно бубнил нечто вопросительное, словно любопытство и было сутью его. Зато северный басил уже вполне определенно.
Утром Зоэ уточнила у старого моряка:
– Мог бы капитан назвать хоть кого дохлой крысой?
– Как же, бывает, он много всякого придумывать горазд, – согласился моряк и хитро подмигнул. – Что, ветров не расслышала, а капитана как раз смогла? Спешит он сюда, верно я удумал?
– Пожалуй, – осторожно согласилась Зоэ.
– А ты станцуй ему, попутный ветер дай, – посоветовал Челито.
– Думаешь, если я слышу его под северный, так и дать ответ могу – тоже?
– Я в плясках не силен, – Челито хлопнул себя по мосластой коленке и проследил пальцем кривоватую, даже какую-то узловатую ногу до самой босой ступни. – Если канат тянуть или бочку катить, это исполню, а запросто пятками бить… Нет уж. Не советчик я в этом деле, внучка.
Сказал и отвернулся. Может, сам испугался того, что вдруг назвал внучкой? Зоэ рассмеялась, нырнула под тяжелую руку и прижалась щекой к рубахе, снизу заглядывая в сивую бороду.
– Значит, везет мне крепко, растет моя семья. Ты мне дед. Ноттэ – ну не знаю, кто, а только и он родня нам. Договорились?
– Договорились, – усмехнулся в бороду моряк. Проследил, как бежит от грота к берегу Зоэ, раскинув руки. – Непростая ты плясунья… А только боюсь я родни нелюдской, а ну обманут?
Последние слова Челито прошептал совсем тихо, даже рот прикрыл ладонью – вдруг и его голос внучка разберет издали? Но Зоэ не обернулась, не разобрала. Она вся замерла, лишь выплетая рукой растущую лозу, гибкую, трепещущую от самого малого дуновения. Тело качнулось, вступая в танец, волосы затрепетали и рассыпались, прочесанные порывом ветра. Челито давно заметил: стоило Зоэ всерьез выйти на берег, особенной походкой, словно на голове она несет кувшин с водой и не расплескивает ни капли – стоило ей так выйти и сделать первое движение, как ветер менялся, исправно задувал в подставленное лицо, отбрасывал волосы назад, за спину.
– Вот птаха, – ласково улыбнулся старик. – Внучка… А что? И хорошо. Пусть себе пляшет, не во вред.
Пришло время, и однажды долгожданный люгер показался на юго-восточном горизонте, смутив Зоэ до крайности. Когда капитан Вико ступил на берег, был он зол и утомлен. Жаловался на «треклятого ледяного упрямца», намекая на ветер, замедливший плаванье вдвое… Зоэ виновато пожала плечами и бочком подвинулась к названому деду. Тот понял, обнял за плечи, заговорил о рыбалке и шторме в первую неделю на острове. И ни словечком не упомянул голоса ветров и танцы. Впрочем, капитан и не старался выслушать: он спешил.
