И вот уже Ноттэ хватило сил перевернуться на спину. Небо оказалось серо-розовым – в вышине дышало утро, грело серый туман. Рассвет перебирал россыпи драгоценных камней, по одному вставлял их в оправу из пены, собирая мозаику радуг. Ноттэ улыбнулся, окончательно соглашаясь поверить: он жив и даже не жалеет об этом… Тело кричит о непосильности пути, запоздало обманывает и пугает. Но путь пройден, и ни одна связка не растянута, ни одна жила не лопнула. А что оглох – так это пустяки, в ушах вода, да к тому же рядом, в полулиге от ущелья – Небесный клинок, один из красивейших водопадов, какие доводилось видеть за всю жизнь. Не самый высокий, но мощный, каскадный, в три яруса. Грохочет он – оглушительно.
Ноттэ сел, медленно потянулся, проверяя тело. С усмешкой рассмотрел и потрогал лохмотья штанов, обрывки рубахи. Оглядел и синяки на руках, разбитый локоть, глубоко рассаженную от стопы и до колена левую ногу. Багровый ушиб на бедре…
– До свадьбы заживет, – громко заверил себя Ноттэ.
Рассмеялся собственной глухоте и безусловной точности сказанного. Связывать себя с кем-то? Зачем, если жизнь нэрриха – такая вот река, а люди… люди всего лишь рыбаки на берегу. Одни приходят, другие уходят, но река течет, и нет ей конца и начала, и не иссякает вода её жизни век за веком.
Было удобно размышлять в покое, хотелось продлить это интересное безделье, сулящее отдых. Умный нэрриха никогда не полезет в дела людей, не имея в том выгоды. У людей нет правых и виноватых, займи любую сторону – и ты качнешь весы судеб, а что станет итогом движения, заранее предугадать невозможно. Ноттэ по личному опыту знал: всё лучшее и безусловно справедливое легко обращается своей противоположностью. Он сам однажды наказал гранда-отравителя… и тем возвел в сан патора не менее грязного интригана. Он вынудил ничтожество стать совестливым. И что – принес пользу людям и стране? Двадцать лет Эндэра жила мирно. Но орден Зорких копил силу и злость, соседняя Тагеза подкармливала орден Постигающих свет, обагряя их рясы не краской – кровью еретиков, что угодно Башне и неоспоримо. В то же время король из рода Траста продавал и предавал родню, и никто не сместил его, потому что угодный нэрриха Ноттэ фальшивый покой мешал вареву политики кипеть в полную силу… На юге казнили верующих в Башню, превращая их в мучеников – и кротость патора вызывала уже не молитвенный восторг, а ропот недовольства.
– Бог создал людей в последний день творения, – буркнул Ноттэ, нехотя отвязывая от пояса башмаки и натягивая их, мокрые и тесные, на опухшие израненные ноги. Было трудно поверить, что башмаки подошли… Ноттэ кивнул, пошевелил стопами, скрипнул зубами, перемогая первую боль. Спасаясь от этой боли, Ноттэ продолжил вслух городить бездоказательную ересь. – Богу было скучно, он думал-думал, и изобрел азартную игру под названием «общество смертных»… Чтобы люди не забывали о правилах, в мир время от времени вбрасывают нас, то еще нарушение законов бытия. Или предостережение? Или судей… Возмутителей покоя? Бог шутник, он позволяет нам самим выбирать роли. Эо поднапрягся и дотянулся до верхней полки, где хранился наряд палача. Все занятно и складно… пока я не примеряю рассуждения на себя. Каков мой наряд? Сам я выбрал его или меня толкнули под руку?
Ноттэ поморщился, ощупал башмаки и примерился встать на ноги половчее, чтобы сразу не упасть от боли. Вполне очевидно: первые шаги сделать тяжелее всего. Вон берег, дальше – отвесная скала, можно утешать себя сомнительными заверениями: пока он будет лезть вверх, на ноги придется лишь часть нагрузки, руки сделают больше, подтягивая тело. Если б еще не болели руки…
Подъем из ущелья Боли оказался не проще бега по его дну. Солнце пригрело спину и высушило лохмотья рубахи, затем пот промочил бахрому драной ткани и испарился. Ноттэ полз вверх, в очередной раз ругая свою самоуверенность. С берега озера, когда Ноттэ прощался с графом Пармой, выигрыш во времени на короткой тропе Боли казался огромным. Теперь он съедался без остатка. В какой-то мере сберегало надежду то, что избранная Эо тропа через перевал теперь совсем рядом. Не далее, чем в сорока каннах от края обрыва.
Отдышавшись и избавившись от остатков рубахи, Ноттэ проверил оружие и побрел, хмурясь, поводя плечами и разминая ушибленную руку. Ноттэ строго сказал себе: силы здорового нэрриха восстанавливаются быстро! Добавил: он сейчас здоров, ведь связки, жилы и кости целы. Значит, на тропу он выйдет годным для боя. Увы, глухим – но это мелочи.
Рассуждая вслух и сердито хлопая ладонями по ушам, Ноттэ продрался через заросли цепкого сухого кустарника, собрал на обтрепанные штаны немало пыли и украсил кожу свежими ссадинами. Остановился, попробовал по-детски прыгать на одной ноге, зажимая ухо и выгоняя воду. Помогло, звуки вернулись неохотно и неполно, но сразу рассказали многое. Даже – главное!
– Здесь я решаю, кому жить и как долго, – холоднее льда прошуршал голос Эо. – Прочь!
