Пристав больше ни о чем не говорил.
– Неужели в такой день царь больше ничего не сделает для народа?! – удивлялись некоторые.
– Заключенных он освобождает, а нас от наших тягот освободить не собирается?
– Неблагодарные вы люди! – сказал один из тех, что сидели поближе к приставу.
Он был одет в новенькую, с иголочки черкеску коричневого сукна. Специально к этому дню небось шил. Золотая цепочка от часов, зацепившись за серебряный газырь, сверкала чуть ли не на всю площадь.
– Клянусь богом, вам ничем не угодишь. Посмотрите, какой для вас накрыли стол! А вы ведете такие разговоры? Стыдно!
– Выходит, мы стадо! Попасли нас за столами, и все? – крикнул чеченец из Пседаха. – У нас дома голодные семьи. Их надо кормить. И каждый день, а не один раз.
– Не царю же кормить ваши семьи.
– Кормить не нужно! Пусть даст земли, мы и сами прокормим.
– Пусть налоги убавят, задушили нас совсем.
– Дайте нам такую же волю и блага, что и казакам. Мы не хуже их.
Вскочил взбешенный Ази. Замахал руками возле своих ушей, будто отталкивая от себя все эти разговоры.
– Люди, поимейте совесть, хоть сегодня не говорите о земле и о налогах! – крикнул он и, высунув кончик языка, показал на него пальцем. – Больно они у вас острые. Смотрите, все дело испортите…
Пристав повернулся к офицеру-ингушу. Тот объяснил ему, о чем речь. На миг Сахаров помрачнел, веки его тяжело опустились, а усы словно распушились. Но тут он вдруг улыбнулся и поднялся с места.
Шум прекратился. Люди встали. Одни – из уважения к облеченному властью, другие – потому, что все встают. А пристав уже шел вдоль столов, чокался чуть ли не с каждым, с иным перекидывался словом, особенно подчеркнуто был вежлив с теми, кто выразил неудовольствие.
– Значит, царский манифест не обрадовал вас? Я думал, вы будете благодарны, – говорил он.
Офицер-ингуш шел за ним и все переводил.
– А вам разве мало, что царь простил преступников? Да может ли быть большей доброта? Жаль, я надеялся, что ингуши от всего сердца выскажут государю благодарность и свою безграничную преданность. А вы выражаете только недовольство. Благодарите бога, что сегодня такой день! Не то многие из вас угодили бы за свои речи в Сибирь. Я не забыл, как месяц назад в Сагопши перебили моих стражников. Но царь прощает преступников, и я как его верноподданный подчиняюсь высочайшему указу и прекращаю преследование всех виновных.
Пристав шелкнул каблуками и кивнул офицеру-ингушу: переводи. При этом вид у пристава был такой, будто сам он считает себя сильнее и добрее государя императора.
– Мы благодарны! Не мало царь для нас сделал. Не может же он создать нам здесь земной рай?… – раздались отдельные голоса.
Офицер перевел. Пристав поднял стакан, осушил его до дна и, медленно повернувшись, пошел к своему месту.
Хусену больше нечего было делать на площади. Он услыхал главное: теперь Хасан может все ночи спокойно спать дома.
Хусен поспешил в условленное место, где его ждал брат.
– Что ты так долго? – с упреком спросил Хасан.
– Я принес тебе радостную весть! – не отвечая на вопрос, выкрикнул Хусен. – Ты свободен!
Но Хасана, как ни странно, это известие оставило равнодушным.
– Свободен! Что меня, связывали? Ты лучше скажи, он там был? Да упокоится его отец со свиньей!
– Саад? Там, сидит почти рядом с пирстопом.
– Сидит, говоришь. – Хасан вылез из оврага и пошел по направлению к Пседаху.
Хусен поспешал за ним и без умолку рассказывал обо всем, что видел на пиршестве. Но брат будто и не слушал его. Шел и лихорадочно прижимал к ноге старый отцовский кинжал, который был так велик, что никак не удавалось целиком упрятать его под черкеску.
Чем ближе они подходили к селу, тем отчетливее слышались звуки гармошки и хлопанье ладош. Скоро братья стояли на площади. Все здесь напоминало поле боя. Опустевшие столы, беспорядочно стоявшие стулья, доски, ящики… Люди растаскивали все по домам. Каждый свое.
– Ну, где же он? – сердито спросил Хасан. – Говорил ведь, чтобы сразу бежал ко мне, как только его увидишь!
Хусен виновато смотрел на брата и молчал.
– Вздуть бы тебя следовало хорошенько! – зло бросил Хасан. – Торчал здесь, пока все не разошлись, пузо набивал.
Хусен сжал зубы до скрежета, но смолчал и на этот раз, хотя с некоторых пор ему нестерпимо трудно переносить несправедливые упреки брата, который так злоупотребляет своим правом старшинства. Он забывает, что и Хусен теперь уже не маленький.
На беду, появился Мажи и тоже покосился на Хусена.
– Где ты пропадал? – закричал он. – Нам дали целое ведро мяса и много хлеба белого. А потом, когда пирстоп и те, кто сидел рядом с ним, ушли, нам отдали то, что осталось у них на тарелках. Я во как наелся! – он провел рукой по шее. – И еще домой прихватил…
Хасан презрительно покосился на Мажи. Рядом он вдруг услышал разговор двух сельчан.
– Чего же они ушли от народа? – спросил один у другого.
– А ты думал, пирстоп будет любоваться твоими лохмотьями? Он повел близких людей в свой дом…
– А где дом пирстопа? – спросил Хасан.
