На душе у Саада – как у приговоренного к смертной казни. Он все чаще задумывался: не лучше ли, пока не поздно, самому убрать старшего сына Беки? Но даже если ему удастся выстрелить первым, что из этого? Только новая кровь ляжет на него. К тому же у Беки еще два сына. Всех не поубиваешь. Да и власти такого не простят.
И решил Саад искать помощи у пристава. Рассказать и о том, что сын Беки не простил ему даже тогда, когда с просьбой об этом пришли к нему чуть ли не все уважаемые старики Сагопши. Не только не простил, но грозил кровопролитием.
Саад вошел в дом пристава. В прихожей его остановил казак:
– Господин пристав занят.
Из комнаты доносились голоса и какой-то стук.
Пристав был в бешенстве. Не помогали никакие меры. Люди не везли дров. Сравнительно с прошедшим годом и половины не доставили. Рубить рубили, а сдавать властям не сдавали. Каждый прятал где мог. Только бы переждать. «Оно, может, и к лучшему, – думали люди. – Дорогу откроют через неделю-другую, к тому времени, глядишь, и дрова подорожают».
Приставу донесли, что лесничий, вопреки приказу, за взятки позволяет рубить дрова тем, у кого нет на то разрешения. Вот он и вызвал Элмарзу и сейчас давал ему нагоняй, да, похоже, не только словом.
Сквозь общий шум из комнаты доносилось:
– Не надо, гаспадин пирстоп! Моя не будит болша! – Сволочь! Зверь! У бью подлеца!
– Не надо убивай. Дети ест дома. Все дарва Суда таскай будим!
Скоро шум утих. А затем из той комнаты вышел Элмарза. Он испуганно осмотрелся, будто и здесь его кто-то вдруг мог ударить. Увидев Саада, лесничий изменился в лице. Эта встреча была для него страшнее всякого страха перед приставом. Саад стал свидетелем его позора, что может быть хуже?
Овладев собой, он сделал вид, что ничего и не произошло, и собрался выскочить вон.
– Что там за шум был? – кивнув на дверь, спросил Саад.
– Да так! Подрались мы малость с пирстопом! – с подчеркнутой небрежностью ответил Элмарза и прошел мимо Саада.
Но гордого вида ему хватило ненадолго. На пороге он вдруг весь перекосился и схватился за поясницу. И он пошел, сильно прихрамывая: боль свое брала.
Саад вышел за ним и, глядя, как тот идет, с недоброй улыбкой провожал его взглядом до самых ворот, «Подрались с пирстопом!..» Видно по твоей походке…»
Саад не решился идти к приставу со своей жалобой. Придется отложить до другого раза.
Махнув рукой, Саад пошел со двора. «Пожалуй, и совсем не пойду к нему! – размышлял он по дороге, – Кто-нибудь узнает, с чем я ходил, стыда не оберешься. Мальчишки, скажут, испугался. Что будет, то будет. Наган есть, винтовка – лучшей во всей округе не сыщешь. Кто хочет умереть, пусть встанет на моем пути!»
Наступило лето. Хасан так и не приобрел винтовку. Пока он собирался попросить у Гойберда – все равно ведь не пользуется, а деньги можно отдать до осени, – тот взял да и выменял у кого-то на отменную винтовку дохлую клячу. Правда, сначала была вроде ничего, но едва попала к новому хозяину, стала чахнуть день ото дня: не иначе как джинны вселились в конягу. Мулла написал джай и сам повесил на шею животине. Но и это не помогло. И однажды Гойберд вернулся из лесу, впрягшись в арбу вместо лошади.
Уж лучше бы винтовка досталась Хасану! Да, видно, так им на роду написано. И ему и Гойберду.
Саад не подозревал, что у Хасана нет оружия. Знал бы – так жил бы себе спокойно. А вообще-то даже странно, как это он, всегда такой уверенный в себе, теперь вдруг стал тревожиться. Выйдет иной раз ночью во двор – и за каждым стволом дерева мерещится ему враг. И не сообразит, что, будь в саду посторонний, первым делом собака бы залаяла.
Случилось так, что однажды и впрямь разглядел он с веранды приближающегося в темноте человека. В первый миг даже отмахнулся: опять, мол, мерещится. Но черная тень зловеще надвигалась и была совсем близко.
– Кто ты? – спросил Саад встревоженно.
Ответа не последовало. Саад задрожал, рука его невольно потянулась к поясу за наганом, вскоре загремел выстрел. Тень упала на землю и… застонала.
Из дому с криком выскочила жена Саада. Она была уверена, что стреляли в мужа.
Саад стоял как каменный и смотрел туда, где лежал… человек. Да-да! Теперь-то уж он точно знал, что это человек и он уложил его! Но кого? Саад не решался подойти к стонущему. Принесли лампу. Когда осветили раненого, Саад в ужасе отшатнулся и чуть не упал: на земле лежал его племянник, горемыка Аюб. Аюб, который после случая с Касумом так и не пришел в себя.
Аюба похоронили, объявив, что сразила его чья-то шальная пуля. До подробностей никто и не докапывался. Подальше от греха. Да и какое кому дело до безумного?
А на второй день после похорон село облетела весть, что убит еще один человек, не чета Аюбу. И тогда о последнем совсем забыли.
Жители Кескема всегда пасли свой скот на лесных склонах. Да и где больше пасти? Село-то лежит у самого леса. Вот и выгоняли туда. Но вдруг пристав запретил это.
