— Жили мы, горя не знали. В реках рыба не переводилась, оленям корма хватало, правда, зимы у нас лютые, не такие как здесь. Но мы народ к холодам привычный, да и скотина наша рогатая тоже морозов не боится. Мужчины наши охотники были, воевали с соседями редко, всего нам хватало, а раз хватало, то и убивать друг друга незачем. Жениха мне родители нашли, свадьбу играть хотели. Только беда к нам пришла, напали на деревню викинги датские. Приплыла лодка огромная под парусом с звериной мордой на носу, по бокам весла огромные, щиты круглые. А с лодки люди повыскакивали, все в железе, с оружием, мечами да копьями, в шапках железных. Сейчас-то я на всяких ратников нагляделась, ты ведь тоже из них, из воинов сам-то будешь, а тогда нам все в диковину были. Страху нагнали, — старуха хлебнула из ковша колодезной водицы и продолжила свой рассказ. — Народ-то наш весь к центру деревни согнали. Тех, кто противиться посмел, мечами посекли, остальных в колодки заковали. Потом пир устроили, мужиков наших пытали железом до смерти, где у кого какие запасы припрятаны, да только какие у нас запасы да богатства, все на виду. В общем, пытали мужиков так просто, забавы ради, а нас, девок да баб молодых, сильничали долго и жестоко. Я ведь тогда еще девицей была, а меня шесть человек по очереди всю ночь пользовали, — старуха поежилась от жутких воспоминаний. — Звери они, нелюди. А старший их ярл с бородищей косматой Торбёрном Сноррсоном звался, так он вот всех пленных железом калёным метить приказал. Вот она, метка его звериная, — и старуха, откинув со лба свисавшие на него седые волосы, показала юному дружиннику давным-давно выжженное клеймо в виде направленной вверх стрелы. — Руна эта первую букву имени его медвежьего означает[40]. Все мы потом трелями — рабами его стали. С тех пор ношу я клеймо и позор на своем челе. В трюмы нас погрузили и в земли его привезли. Нелегко жилось трелям у данов, работали с утра до ночи, туши китов, моржей и других зверей и рыб разных морских разделывали, потрошили, а из их шкур канаты плели, кровь из пальцев текла, ногти чернели и отваливались, а кормили рабов остатками мяса того вонючего. Страшная жизнь у невольников скандинавских.
В маленькое, прорубленное в стене оконце падал мягкий свет взошедшей на небо луны. Радмир за все это время не проронил ни слова. Где-то на улице залаяла собака.
— Всем трелям Торбьёрна нелегко жилось, а мне тогда тяжело вдвойне было. После набега того, когда нас в полон взяли, в чреве моем плод жил. Когда живот уж совсем большим стал, я сознание терять начала. Только после этого работу мне более легкую давать стали, помои убирать приходилось. Дитя мое на свет мертвое родилось, а я сама чуть кровью не изошла, но выжила как-то, боги, наверное, меня любили.
Радмир заметил, что, говоря о погибшем ребенке, старуха заплакала.
— Только день тот для врага моего, ярла Торбьёрна, роковым стал. На поселение его такие же викинги, как и он, напали, только те не даны, а свеи были. Такие же разбойники морские. Только для меня спасителями они стали. Главным у них покойный отец хозяйки моей нынешней был, ее да братца её Свениди, тогда еще не родившегося. Всех мучителей наших они побили, жилища их пожгли, добычу богатую взяли, а нас, рабов, стало быть, в свои владения привезли. Мне тогда повезло. Как в фьорд их приехали, узнал свейский ярл, что, по-видимому, за какие-то дела его недобрые наказали боги его. При родах жена его померла, дочь маленькую лишь ему оставила. Вот тут-то я им всем и пригодилась. Стала я тогда кормилицей при дочке свейского викинга, а как девочка подросла, ярл свободу мне подарил, только я при них осталась. Куда я пойду с такой отметиной на лбу, до сих пор словно мозг огнем жжет. С тех пор как выкормила я Асгерд, при ней всегда была, а она меня всюду с собой возила, вот и сейчас заботится обо мне, хоть мне и жить-то уже не долго, похоже, осталось на свете этом, — старуху вновь затрясло от глухого сильного кашля. — А отец Асгерд другую жену себе взял из славянок. Она-то ему сына Свенельда и родила. Так что смотри, воин, так ли уж беды твои велики, мои-то, небось, поболе будут. Мне ведь только пять десятков минуло.
Радмир с удивлением посмотрел на хозяйку, которая выглядела никак не моложе семидесяти.
Так он провел у старой финки весь следующий день, и только к вечеру в дверь кто-то постучал. Радмир, услышав стук, напрягся и вытащил из ножен меч.
— Не пугайся, она это, хозяйка моя. Стук у нее условный, — и старуха отправилась отпирать дверь.
Вошедшая прошла в душную комнатку и откинула надвинутый на голову капюшон. Молодая женщина поприветствовала свою кормилицу и обняла ее.
— Твой дом совсем пришел в запустение, почему ты не хочешь, чтобы я подыскала тебе новое жилье? Как можно так жить? — Асгерд с ужасом оглядела ветхое жилище старухи.
— Ты же знаешь, моя хозяйка, мне не нужны роскошь и богатство, здесь спокойно и для меня это — самое главное.
— Надеюсь, мой гость тебя не слишком обременил, боюсь, что ему придется провести у тебя еще некоторое время.
