отдать до того, как у них его заберут насильно. Он и понятия не имеет о том, какой
сложной может быть жизнь.
Валко не мог меня понять. Но, с другой стороны, могла ли я понять его? Каково это: жить
во лжи так долго и делать вид, что тебя не волнует то, что тебя объявили мёртвым. Когда
мать приезжала к нему, она рассказывала об Антоне? Сколько лет Антон горевал о брате?
И, после всего этого, было ли ему неприятно от того, что во всём дворце шепчутся о том, что он всего лишь самозванец.
Несмотря на то, что у нас с Валко не было слишком много общего, того, что являлось
таковым, хватало. И это заставляло меня чувствовать жалость.
Я позволила ему снова себя поцеловать. Мне
сейчас. Я не могу причинить ему ещё больше боли и страданий. Мы спрятались ото всех, кто мог бы причинить ему вред. Спустя столько лет несчастья, он может находить красоту
даже в своём богатстве и власти. И я могла бы сдаться на милость тех чувств, которые я
ощущала к нему.
Наш поцелуй углубился, а его дыхание стало прерывистым. Он держал моё лицо так,
будто я могла вот-вот ускользнуть, только он ослабит хватку. Свечи мерцали в
подсвечниках, заставляя предметы вокруг отбрасывать тени. Внутри меня вновь
воспаряла тьма, но я старалась управлять ею, отдавая императору всю себя.
- Соня, стань моей повелительницей, - сказал он. – Раздели со мной мою жизнь. Я могу
отдать руку другой, но моё сердце будет твоим.
Я почувствовала, как по моему телу разливается тепло, а по спине бегут мурашки. Я
ощущала себя в невесомости, будто плыву по воздуху.
Повелительница. Это слово обрело новый смысл. Это звучало, как почётное звание.
После стольких лет моей жизни, после того, как мои родители отдали жизнь ради моей
свободы, это то, кем я должна стать? Что-то внутри жглось так сильно. Может, мои
родители были неправы? Может, принадлежать империи не так уж и плохо?
- Скажи да, - Валко подталкивал меня на это так, будто мы собирались бежать, будто он
сделал мне настоящее предложение.
Образ благородного признания стал рассеиваться. Он разлетался, как порезанный
художником холст. В моём разуме стали возникать более важные вопросы.
Почему сейчас для Валко я на первом месте? Может, он внезапно воспылал ко мне
чувствами только потому, что увидел, что Антон заинтересован во мне или я в нём?
Император решил ухаживать за мной только потому, что им движет соперничество с
братом?
Но как нас воспримет его Эсценгардская невеста? Примет ли она нас и наши отношения?
Мне стоило лишь один раз посмотреть в прекрасные серые глаза императора, чтобы
понять, что то, чего он хочет, не случится с нами никогда.
- Ваше Величество, я думаю, у вас сложилось неправильное мнение об эсценгардцах, - я
была на грани уже несколько раз, поэтому знала, как далеко мне стоит заходить. Я не
смогу стать любовницей Валко до того момента, пока его женой будет оставаться Долфин.
– Главное для них в браке – это верность. И для них нет разницы, есть любовь или нет…
И, я не думаю, что вы поступите, как того требует этикет монархов.
Послышался язвительный смех. Валко и я стали осматриваться вокруг, но, заметив тень
Флокара в коридоре, остановились. Я понимала, что он уже давно подслушивает. Я
пыталась ощутить его тёмную ауру внутри меня, но это было слишком сложно.
Воспользуется ли он моментом, чтобы убить императора? Убьёт ли он и меня?
- Ваша Имперская Прорицательница весьма проницательна, - он сделал шаг вперёд и на
его лицо упал блик света от свеч. Такое освещение делало его изнеможённым. Он больше
не казался тем чопорным джентльменом, которым его можно было счесть по одежде. –
Но, полагаю, в этом и состоят её обязанности.
- Господин де Бонпре, это не то, о чём вы подумали, - Валко в спешке пригладил волосы.
Со своей работой по уничтожению авторитета императора я справилась отлично.
- А я думаю, более чем, - он сморщился, едва посмотрев на меня. – Я возвращаюсь в
Эсценгард завтра же утром.
- Нет, вы поняли неправильно, - удивление императора было таким сильным, что
буквально ударило мне в грудь, а в рёбрах создавалось чувство, будто кости друг к другу
кто-то приварил. – Я весь принадлежу Долфин и союзу с Эсценгардом.
- Долфин – моя крестница! – не выдержал Флокар.
Я моргнула. А знал ли об этом Валко?
Дипломат крикнул это так громко, что на шумиху, кажется, кто-то откликнулся. В зале
стали отодвигаться стулья.
- Она стала аристократкой не для того, чтобы быть осквернённой вами! – продолжал он. –
Может, Ваша империя и богаче, но то, что позволено в вашем этикете плачевно. Я
надеялся, что в подобных позорных отношениях не замешан хотя бы монарх, но я
ошибался. Мы не падём до того, чтобы заключать союз с
насмешки, остановился на мне. – Такие как ты в нашей стране продаются за бесценок. И, если дворянам не придётся твой талант по вкусу, ты сгниёшь в болоте, как и вся твоя
порода; будешь молиться о том, чтобы за твой дар хоть кто-нибудь подкинул тебе хоть
монету. Но, знаешь, часто денег не дают вообще. Вот такой судьбы достойны рузанинские
Прорицательницы.