Сжигающее стекло (ЛП) полностью

стражей уже мертвы? А сколько крестьян? – И всё же… Болезнь оставила на его лице

шрамы, а одну ногу ему отрезали, вплоть до бедра. Об этом не знает никто, кроме членов

его семьи и врачей. Но не вижу никаких преград, которые не позволили бы мне рассказать

это тебе. Во всяком случае, не сейчас. Разожми пальцы.

Он приказывал мне. Снаружи крики становились всё громче, они перерастали в ужасные

проклятья. Я сглотнула и на секунду оглянулась на балкон, изо всех сил пытаясь делать

так, чтобы эмоции крестьян не проникли в меня.

- Не думай о них, - сказал Валко. – У моих стражей в руках отличное оружие. Сколько бы

крестьян ни было, их припасы всё же имеют свойство заканчиваться. В тот момент как

мои люди располагают достаточным количеством оружия.

Меня охватила паника, ведь моя защита против всех этих аур слабла. Но я не могла

позволить ей проникнуть внутрь меня. Я испугалась от одного воспоминания о том, что

произошло в тот раз, когда я позволила аурам людей захватить меня. Я допустила ошибку, так сильно веруя в крестьян. Но Валко был прав. Я чувствовала то, как эта неоспоримая

правда кошкой скребётся у меня в душе, отчаянье разрезало воздух с каждым выстрелом

мушкета.

- Разожми пальцы, - повторил Валко.

Я замешкалась, но затем протянула ему дрожащую руку. Найти с ним общий язык. Найти

связь между нашими аурами, по-настоящему почувствовать то, что чувствовал он. А

после, положить этому конец. Заставить его сделать так, чтобы стражи отступили.

- Лезвие никогда не протирали, - Валко приподнял бровь. – Кровь императора,

благословлённая Богами, стала реликвией, - он схватил меня за запястье. – Если ты

можешь чувствовать ауру мёртвых, значит, ты сможешь почувствовать правду о том, как

умер мой отец.

- Нет, пожалуйста, - мои глаза расширились от ужаса. Валко же приставил лезвие к моей

ладони, и крик тёмного страдания разорвало моё горло.

- Он был потерянным, - я ахнула. Моя рука дрожала от того, как быстро император её

схватил. – Он был более потерянным, чем вы. Он был более одинок, чем вы все могли

представить, - Эмпатия. Связь. Я должна была проникнуть в ауру Айзеа и найти с

помощью этого связь с Валко. – Твой отец боялся. Он боялся быть отвергнутым. Из-за

того, что его лицо было обезображено, он был не уверен, он многого опасался. Он боялся

того, что его династия уже не будет такой сильной и влиятельной. Несмотря на то, что так

он отрёкся от своих детей.

У меня не было дара чтения мыслей императора Айзеа, но я пыталась зацепиться за его

эмоции в надежде понять, что его эмоции могли бы мне сказать. Что-то из этого я могла

бы подчерпнуть из того, что сказал Валко. Из всего того, что я узнала о том, как вёл себя

император с детьми, не трудно было понять логику его страданий.

На коже появился пот. Мне нужно было царапать её, мне нужно было усугубить

ситуацию. Хныкая, я наблюдала, как моя ладонь скользит по лезвию кинжала. Внезапно я

почувствовала, что острый край – это путь освобождения. Моё тело тряслось от этой

тоски. Моя голова раскалывалась от боли, а пульс гремел в висках. Эмоции Айзеа были

настолько сильными, что грозились заползти в самые дальние уголки моего разума. Как

человек, имея так много боли в душе, может жить с ней?

- Ваш отец покончил с собой? – спросила я, пытаясь открыть ладонь, чтобы разорвать эту

связь, причинявшую лишь страдания.

- Очень наблюдательно, - аура Валко, казалось, стала спокойнее. Она будто направлялась

ко мне через пол, охватывала мои ноги, а затем и живот. – Ребёнок бы такое предугадать

не смог.

Позади него были видны звёзды и дым, исходивший от факелов. Крики людей

превращались в хор воплей. Их надежда была слишком сильной, и я чувствовал её,

несмотря на тот ужас и тоску, которые я чувствовала. Слёзы сжигали мои глаза.

- Вы потеряли отца и это – ваша самая большая трагедия, - сказала я. От такого смелого

Откровения, мои колени пошатнулись, а лезвие будто превратилось в лёд. – Вы хотите

править с тем же величием, которое было и у него, но пока вы ещё не страдали от того, от

чего страдал ваш отец. В последние минуты, он чувствовал, будто его перворождение

стало для него проклятьем. Он умер, но эта смерть не была удостоена настоящей чести.

Он резко переменился. Отвращение сменило печаль. Император выдернул из руки

кинжал, оставляя на ней ярко-красную царапину. Я закричала, чувствуя, как сжимаются

пальцы, а между ними просачивались капли крови.

- Ты не права! – сказал он, вздымая кинжал к небесам. – Мой отец был избран Богами!

По мере того, как лезвие скользило вниз, я закрыла лицо руками. Кинжал рассёк рукав

моего платья, немного повредив и кожу.

- Стойте! – закричала я, отшатнувшись от боли.

- Мой отец понял кое-что, - император подошёл ближе. Он был угрожающе спокойным. –

Мой отец понял, что, для того, чтобы Рузанин процветал, его правитель должен быть