В то утро меня вызвал Арад-бел-ит. Он был со мной ласков, расспрашивал, какими слухами питается царский двор, как складываются мои отношения с Закуту, Ашшур-дур-панией и Табшар-Ашшуром. Я не стал его разочаровывать: сказал, что отношения с Закуту мне напоминают игру в кошки-мышки, царский кравчий сблизиться со мной больше не пытался, но и не враждовал открыто, и только Табшар-Ашшур был, пожалуй, единственным, с кем у меня сложились самые ровные, почти приятельские отношения. Когда я уже уходил, царевич, словно невзначай, вспомнил о принцессе:
— Чуть не забыл. Как здоровье нашей юной пленницы? Надеюсь, с ней все в порядке?
Я сказал, что встретил ее и поселил в своем загородном доме.
Арад-бел-ит встал из своего широкого кресла, нагнал меня у порога и заговорил вполголоса:
— Хотел дать тебе стражников для ее охраны.
Я не согласился с ним:
— Вряд ли это необходимо, мой господин. Вооруженная охрана привлечет внимание доносителей.
— Ну что ж. Возможно, ты прав. Нам следует соблюдать осторожность.
При этом царевич смотрел мне прямо в глаза, как будто хотел понять, что таится на самом дне моей души. Чтобы не показаться дерзким, я вынужден был потупить взор. Он покачал головой:
— Нет, нет. Не стоит смущаться, когда тебе нечего скрывать… Тебе ведь нечего от меня скрывать?
— Я твой верный слуга, мой господин.
— Я верю тебе… В любом случае, почаще навещай ее. Она должна привыкнуть к тебе, к тому, что она пленница, и главное — что только от нее зависит судьба ее младших братьев.
— Мой господин, — я низко поклонился. — Клянусь, эта девушка станет ручной.
В полдень я смог вырваться из дворца. Я приехал в усадьбу один. Ворота мне открыли рабы, вооруженные ножами. И Хатрас, который был поставлен моим приказчиком главным над охранниками, провел меня к принцессе.
Она сидела на широкой кровати с прозрачным балдахином, забравшись на мягкую постель с ногами, одетая в простое добротное платье, какие носят обычные ассирийские девушки, и что-то тихо напевала.
Я затаил дыхание, боясь ее испугать.
Я готов был стоять так вечно.
О чем я мечтал? Чтобы, повернувшись, она улыбнулась мне, ласково и по-доброму, как другу, что спас ее от смерти, как родному ей человеку.
На что я надеялся….
Она вдруг замолчала, вероятно, почувствовав мое дыхание.
— Чья я пленница? Син-аххе-риба? — глухо произнесла Марганита.
Ее голос заставил меня дрожать от желания овладеть ею… и счастья: она скорее умерла бы, чем согласилась стать наложницей ассирийского царя.
— Да. Моего повелителя… И тебе стоит помнить о том, что ты обязана ему жизнью.
Я был суров. Я снова надел маску бездушного беспощадного слуги, которому нет дела до чьих-то чувств.
— Принцесса, ты в чем-то нуждаешься? Всего ли тебе хватает? Есть ли какие-то пожелания?
Она не ответила, а лишь покачала головой: «Нет». Потом вдруг словно опомнилась:
— Могу ли я проводить со своими братьями столько времени, сколько захочу?
— Разве тебе запрещают?
— Днем нет. Но на ночь их уводят от меня в другую комнату, и я долго слышу их плач.
Я не стал упорствовать и даже немного смягчил тон:
— Если ты хочешь, их кровать поставят в твоей комнате.
— Спасибо, — впервые поблагодарила она меня.
Я поспешно вышел от нее и, едва не теряя сознание, прислонился спиной к стене, пытался отдышаться, справиться с охватившим меня волнением.
Хатрас, стоявший всего в нескольких шагах, осторожно спросил, все ли со мной в порядке. Пришлось посетовать на жар и недомогание, чтобы не вызвать лишних подозрений.
— Мы давно не занимались с тобой языком, на котором говорит твое племя, — сказал я. — Жаль, слишком много дел… Да и пока ты здесь, а я — в Ниневии, это почти невозможно… Я слышал от Элишвы, что она тоже просила тебя научить ее понимать скифов. Это правда?
— Если мой господин не возражает, — с поклоном отвечал Хатрас.
— Нет. Ты хороший учитель, — без тени сомнений согласился я. — А вот получится ли из моей сестры прилежная ученица…
Наверное, это должно было насторожить меня еще тогда — слишком много времени они проводили вместе. Но как можно было поверить в то, что моя сестра обратит внимание на обыкновенного раба!
Я вернулся домой глубокой ночью, но вместо того, чтобы лечь в постель, остался во дворе; и даже не заметил, как рядом оказался дядя Ариэ.
— Да ты никак влюбился? — тихо спросил он.
— Да. До беспамятства, — ответил я.
— Так что тебя сдерживает? То, что один из вас взлетел очень высоко, еще не причина сдаваться.
Я искренне удивился его осведомленности.
— Откуда ты о ней знаешь?.. — потом догадался. — Ерен?
— Это было нетрудно.
Горечь и несправедливость заговорили во мне:
— Что мне делать, дядя? Она принцесса… И ей суждено быть с Син-аххе-рибом, а не с его писцом…
Дядя Ариэ вдруг резко поднялся со скамьи, на которой сидел, обошел меня и сел напротив на корточки.
— О чем ты говоришь, мальчик мой?! О чем ты говоришь?
По его округлившимся глазам, по заходившим на скулах желваках, за чем скрывалось сильное волнение, я понял, что мы говорили о разных женщинах. Но было уже поздно.
