— Это безумие: идти сейчас на штурм, — больше других возмущался Набу-Ли, наместник Хальпу. — Мы не готовы. Войска вымотаны после сегодняшнего боя, люди зализывают раны. Это немыслимо! И как можно идти на поводу у этого мальчишки Таба-Ашшура! Он решил стать героем?! Все, что от него требуется, — немного терпения и стойкости. А еще — мудрости, которую у молокососа отняли боги. Он должен держаться и ждать помощи! Нельзя попусту растратить свои силы и потерять то преимущество, что имеем сейчас. Разве вы забыли о киммерийцах? Сейчас их конница вдвое превосходит нашу! Они сомнут нас, втопчут в грязь, съедят на завтрак и даже не поперхнутся!
— Наместник прав, — неуверенно подал голос рабсарис Юханна. — Сейчас у меня едва наберется четыре тысячи конников. Люди и лошади вымотаны боем. Мы не готовы…
При появлении царевича все замолчали.
Потирая виски, Ашшур-аха-иддин прошел к трону, тяжело опустился в него, потянулся за кубком вина, предусмотрительно налитым его кравчим, и тихо сказал Гульяту:
— О чем вы говорили?
Туртан рассказал ему о дерзком плане Таба-Ашшура, поделился сомнениями. Спешка, с которой приходилось принимать столь важное решение, смущала и принца. Наверное, Набу-Ли прав и мальчишка — этот командир кисира — слишком горяч, слишком дерзок, слишком рискует и совершенно не отдает себе отчета в том, насколько непросто привести в движение шестидесятитысячную армию, без подготовки бросить ее в бой, но главное, заставить ее забыть о поражении, которое она потерпела накануне…
В спор вступил Скур-бел-дан, сказал о том, что Набу-Ли не столько мудр, сколько осторожен, а потом добавил: или труслив. На что наместник Хальпу напомнил наместнику Харрана, что это его войска бежали с поля боя, оказавшись в ловушке.
— И что, если этот шаг тоже для всех нас станет западней? — ухватился за эту мысль Набу-Ли.
Заговорил Ишди-Харран, командир царского полка, обращаясь напрямую к царевичу:
— Мой господин, а надо ли нам вести на штурм всю армию? Не создаст ли это лишнюю суматоху и неразбериху? Уважаемый наместник Хальпу прав в одном: сейчас от его войска будет немного толку. Царский же полк, кроме кисира Таба-Ашшура, в штурме не участвовал. В твоем распоряжении четыре тысячи лучших воинов Ассирии. Только отдай приказ — и мы войдем в город, если будет на то воля богов.
Ашшур-аха-иддин посмотрел на туртана:
— Что скажешь, Гульят?
Военачальник ответил не сразу. Царский полк — это был последний резерв, на который он мог положиться в трудную минуту. Потерпи они неудачу во время этого скоропалительного штурма, и он бы остался ни с чем. А кампания только начинается. К восставшим примкнули киммерийцы, это уже было ясно. Впереди их ждали тяжелые бои, долгие осады и изнурительные переходы по размытым осенними дождями дорогам… И уж лучше потерять один неполный почти уничтоженный кисир, чем лишиться всего резерва! Город падет, раньше или позже. Киммерийцы сильны, но предсказуемы: через пару недель они уйдут, на то они и кочевники. А Маркасу останется. На радостях, что они отбились, сирийцы расслабятся, утратят бдительность, будут пировать, поглощать больше, чем следовало бы, провизии, а на деле лишь приблизят свою погибель. Принц торопится с победой. Ему, как и Таба-Ашшуру, не хватает терпения и мудрости.
Все это царевич прочел на его лице, прежде чем Гульят решился что-то ответить. Прочел — и не дал ничего сказать. Ашшур-аха-иддин поднял руку, призывая всех умолкнуть, и произнес:
— Перед сном я люблю послушать какую-нибудь историю. Мой добрый друг Адад-шум-уцур, — царевич благосклонно посмотрел на жреца, стоявшего по правую руку от трона, — знает их столько, что пожелай я исписать ими мой дворец, писцам бы не хватило ни стен, ни потолка. Некоторые из них я заставляю повторять по несколько раз. Я расскажу вам одну притчу…
Ашшур-аха-иддин пригубил вина и обвел своих военачальников взглядом. Ему нравился тот трепет, что охватывал его подданных в такие минуты.
«Вот почему отец так цепляется за трон и почему Арад-бел-ит ненавидит меня, словно кровного врага. Ни женская любовь, ни плотские утехи, ни чревоугодие, ни все золото мира не могут сравниться с властью над людьми. Однажды примерив царскую тиару, ее уже не снять, разве что вместе с головой», — подумал принц.
Он не страшился смерти и не хотел братоубийственной войны. В последние месяцы Ашшур-аха-иддин еженощно молил богов о снисхождении:
«Я буду сильным и достойным сыном своего отца. Я буду рассудительным и мудрым. Я дам мир своему народу. Я возвышу его над врагами. Я буду добр к своим подданным и беспощаден к изменникам. Я принесу мир в царскую семью и никогда не допущу, чтобы мои сыновья пошли друг против друга»…
«А еще я должен быть решителен», — сказал он себе в эту минуту.
Он слишком хорошо знал свои недостатки.
