Гиваргис, увидев, что отряд разделился, а пленников посадили на землю — подальше от леса, поближе к скалам, понял, что весь его план никуда не годится, а главное, что ничего сделать, исправить уже нельзя.
Слышал, как посыпались камни и начался бой, представил врага, лезущего на скалы, но вместо того, чтобы дать сигнал к отступлению, затаился и принялся ждать — все, что ему оставалось.
Бой продолжался недолго. Через четверть часа все стихло. И тогда Гиваргис понял, что остался один. Он осторожно повернулся на правый бок (левый уже онемел от холода) и снова задремал.
Киммерийцы в этой схватке потеряли всего одного человека. Двоих ассирийцев они убили, одного взяли в плен. Родо, вернувшись к Дрону, был доволен, весь светился, не мог удержаться от хвастовства, хотя и признал правоту предводителя:
— Одного я снял стрелой еще снизу. Второго проткнул копьем. А ведь верно ты сказал, на скалах они были. Ждали нас… Ну, а теперь что? Снимаемся?
Однако Дрон был уже не тот, что прежде. Его старые кости разомлели у костра, и отправляться так скоро, когда он собрался спать, совсем не хотелось.
— Незачем нам торопиться, — ответил с ленцой в голосе предводитель. — Скоро начнет темнеть, а ночи лучше проводить у костра, чем в седле… Ну, и где же твои ассирийцы?
Родо спохватился, — и правда, как это он забыл! — убежал назад в ущелье и вскоре вернулся с двумя отрубленными головами, держа их за волосы; это были Нэвид и Дэру.
Дрон сдержанно похвалил юнца:
— Хорошая добыча, хорошая.
На ночь вокруг лагеря выставили троих дозорных. Еще один воин поддерживал костер и одновременно присматривал за пленными. Киммерийцы вели себя достаточно беспечно.
После полуночи, перед второй сменой постов, Гиваргис открыл глаза, разгреб с себя листья и пополз к скалам. Киммерийцы лежали кучно, по двое, по трое, укрываясь сшитыми из шкур одеялами, спали же тихо как младенцы, словно не в лесу, а у жены под боком.
От костра тянуло жареным мясом. Сидевший около огня киммериец потягивал что-то из фляги и тихо мурлыкал себе под нос какую-то песенку. А Гиваргис знал: раз напевает, значит, слух его не так остер, как обычно, пьет — утратил бдительность, да и думает лишь о том, как бы поскорей поесть.
Ассириец встал в полный рост и вразвалочку направился к дозорному.
— Терк, ты? — не оборачиваясь, спросил киммериец, уверенный, что узнал товарища по походке.
Гиваргис прокряхтев, сел слева от него. Посмотрел на киммерийца, улыбнулся. Тот обомлел и медленно потянулся к мечу, лежавшему на земле у ног, наткнулся на снятый доспех, понял, что почти безоружен, хотел вскрикнуть, как нож уже вошел ему слева под ребро, там, где было сердце.
Вино было кислым. Плохо прожаренное мясо застревало в зубах.
Гиваргис покосился на убитого — со стороны казалось, что он спит, проворчал вполголоса:
— А оленина-то старая… Что же ты так? Даже этого не мог нормально сделать.
Немного утолив голод и жажду, лазутчик поднялся и так же неспешно подошел к пленникам. Разрезал веревку Рабату. Освободил Хавшабу. Он был слаб и едва дышал.
— Берем его вдвоем, — прошептал Гиваргис.
Рабат показал на Бэбэка: а он?
Гиваргис усмехнулся и бросил вавилонянину, смотревшему на него как на врага, меч только что убитого им киммерийца.
Подхватили сотника под руки, поволокли огромное тело к лошадям.
Пока усаживали его на коня, садились сами, шум привлек сюда второго дозорного.
Киммериец вырос, словно из-под земли, что-то выкрикнул на своем языке, бросился к ним с секирой наперевес, но слишком опрометчиво, совершенно не заботясь о защите. И Гиваргис немедленно воспользовался этим, швырнув в него меч. Тот сделал в воздухе три неполных оборота, легко пробил кожаный доспех и вошел в грудь по самую рукоять.
Лошади испугались и заржали.
— Ходу! Ходу! — прикрикнул Гиваргис.
К тому времени, когда Бэбэк разрезал веревки, киммерийцы были уже на ногах. И сражаясь один против окруживших его врагов, он, невольно, дал возможность беглецам уйти от погони. На этот раз Гиваргис все рассчитал верно.
За месяц до начала восстания.
Столица Ассирии Ниневия
Маленькая Шадэ, которой исполнилось всего шесть, в отсутствие отца обычно засыпала в постели матери. Устроившись у нее под одеялом, девочка всегда ждала какую-нибудь сказку:
— Мама, а ты знаешь историю о коршуне и кошке? — спросила она в этот раз.
Шели задумчиво улыбнулась дочери, ласково потрепала ее мягкие пушистые волосы и сказала:
— Знаю. Но это очень грустная история.
— Мне грустно. Папа опять ушел воевать… А я по нему скучаю…
Шадэ была самой младшей и самой любимой дочерью сотника, и она это чувствовала.
Этим утром Шимшон, Варда, Гиваргис и оправившийся от ран Нинос покинули родной дом. Царский полк под командованием Ашшур-ахи-кара ждали в Аррапхе. Наместник этой провинции Надин-ахе собирал там войско, чтобы усмирить мятеж на границе с Манну.
— Папа скоро вернется. На этот раз скоро… А от кого ты слышала эту сказку? — спросила Шели.
— От нашего раба, египтянина. Он знает много сказок, но они все грустные. Не такие веселые, как у тебя…
