— Мы уже не дети, — подхватывает Невилл. — Мы должны знать, что делать. Ведь речь идёт о наших жизнях. Тогда, перед Выпускным, Дамблдор ведь чувствовал, что на замок могут напасть, но ничего нам не сказал, не предупредил и… — он опускает взгляд на свои обрубленные ноги.
Гарри по-прежнему колеблется.
— Расскажи нам, Гарри, — просит Джинни. — Давай же. Ты ведь знаешь, что бы там ни случилось, мы не станем тебя осуждать. В любом случае, тебе пришлось хуже, чем нам всем.
Умоляющие глаза Джинни и Гермионы становятся последней каплей. В конце концов, они правы. Они имеют право знать. И он не станет поддерживать Дамблдора в его интригах и недомолвках.
Собравшись с духом и глубоко вздохнув, Гарри выкладывает друзьям всё: и про поместье, и про Пожирателей, и про работу, и про ночную прогулку, и про Лидс, и про Марка, и про Драко — всё на свете, старательно обходя в рассказе темы, связанные с Риддлом и, конечно же, Мальсибером. Он говорит тихо и монотонно, ни разу не сбившись. Как будто невидимый библиотекарь успел разложить все мысли у него в голове по полочкам, а ему осталось лишь озвучить их. Друзья слушают молча, не перебивая и не задавая вопросов. Порой, когда в истории проскальзывают неприятные и болезненные темы, их взгляды становятся сочувствующими, и в этот момент Гарри ощущает почему-то укол совести. Он не забывает тут же добавить, что всё на самом деле в порядке и сам он теперь в норме, как будто оправдывается за то, что у Пожирателей ему не было достаточно плохо. Чем дальше он говорит, тем больше ему хочется рассказать. Слова льются изо рта неудержимым потоком. Но в этом нет ничего странного — ведь это первый раз, когда он кому-то рассказывает о своей жизни в ставке. Кому-то, кто не был там и кто может разделить все его чувства, все тревоги, печали и одиночество.
К концу его длинной речи друзья ощутимо скисают. Рон сидит, опустив голову и изучая собственные руки, Гермиона задумчиво кусает губу, а у Джинни блестят глаза.
— …И я очутился на Лонг-Лэйн, — заканчивает Гарри. — Аппарировал оттуда к штабу и… Ну, а дальше вы знаете.
Умолкнув, он переводит дух, но никто не торопится заговорить первым. Как ни странно, все упрямо избегают смотреть ему в глаза.
— Не стоило мне всего этого рассказывать, — наконец шепчет Гарри с досадой и опять отворачивается к окну, упираясь ладонями в подоконник.
— Нет, всё правильно, — заторможено говорит Гермиона, глядя в пространство. — Просто я… Просто мы…
— Не думали, что всё так, — усмехается он, понимающе кивая. — Я тоже не думал.
— Тебя послушать, так они там развлекаются с утра до вечера и ничего не делают, — фыркает Рон, как кажется Гарри, с ноткой зависти.
— За свою хорошую жизнь они платят верностью и исполнительностью. По-моему, невысока плата, если учесть, что раньше было примерно так же.
— Значит, Волдеморт практически не покидает поместья, — произносит Гермиона утвердительно, разговаривая, скорее, сама с собой. — Но изредка он выбирается в Министерство. Если мы не можем проникнуть в ставку, то нам нужно узнать, когда он сам оттуда выйдет и…
— И что? — резко перебивает Гарри, оборачиваясь. — Напасть? Гермиона, о чём ты говоришь?! У него трёхэтажная защита, персональный порт-ключ, охрана и, на минуточку, полная неуязвимость.
— Нет, не полная, — качает головой Гермиона, сосредоточенно потрясая указательным пальцем. — На Рождественском балу его чуть не убили.
— Развоплотили, — поправляет Гарри.
— Неважно. Суть в другом. Во-первых, и у Пожирателей бывают промахи, значит, к Волдеморту… Господи, Рон, ну, прекрати ты дёргаться — это уже смешно! Значит, к нему можно подобраться достаточно близко. И во-вторых, если к нему подберёшься ты, ты не развоплотишь его, а действительно убьёшь.
— Гермиона, чем я, по-твоему, два месяца занимался?! Почему вы все думаете, что это так просто — взять и убить, особенно если палочка способна творить только бытовые заклинания?
— Ну, — смущённо начинает Рон, — судя по твоему рассказу, ты там много чем занимался. — Гарри готов вспыхнуть, но он поднимает руку. — И сейчас с твоей палочкой, как я понимаю, всё в порядке. Я, в общем-то, согласен с Невиллом. Ты побывал там, узнал многое о их жизни, о них самих, об охране, перемещениях… ну, его перемещениях. И, если ты расскажешь Дамблдору и остальным то, что рассказал сейчас нам, мы сможем сесть и придумать, как теперь его убить. Разве нет?
— Извини, Рон, но подобные высказывания ты закончил делать курсе на втором. Вспомните, как мы раньше всё решали. Загорались опасной, но важной, как нам тогда казалось, идеей и неслись в самое пекло, сломя голову. Ничего не обдумав как следует, ни с кем не посоветовавшись, не рассказав никому из старших. И вспомните, чем это всё заканчивалось. Да мы каждый учебный год заканчивали очередной передрягой, из которой еле выходили живыми! А ведь тогда за нами втихаря присматривал Дамблдор, и то была школа. А сейчас всё серьёзно, и это война! Неужели ты не понимаешь, Рон?!
— Чего ты разорался-то?
