– Оп! Упор лежа, и на предплечья. Темп, темп, темп! – кричу своим пацанам, к которым успел прикипеть, а сам витаю мыслями где-то далеко. – Оп! Ложимся, в ноги бьем комбинации.
Выдаю заученный до автоматизма набор букв и с трудом сосредоточиваюсь на тренировке. Стараюсь не выделять любимчиков, хоть прогресс Степана с Валеркой виден невооруженным глазом, и на совесть гоняю каждого. В спорте все куда проще, чем в обычной жизни. На раскрасневшихся лицах у мальчишек огромными буквами светится желание учиться новым приемам и достигать вершин, и мне не нужно ничего за них додумывать.
Искать мотивы, определять подводные течения, ловить на лжи.
– Отлично! Сегодня все молодцы. Жду вас в среду с таким же настроем.
Прощаюсь с воспитанниками, провожаю их до двери и прислоняюсь к косяку, взъерошивая пальцами чуть отросшие волосы. В голове самая настоящая каша. Шарики за ролики заезжают, все перемешивается.
На репите туда-сюда скачет Даринкино сообщение. Пальцы до сих пор непроизвольно сжимаются в кулаки. Порвать хочется и Леху, и телохранителя этого недоделанного. И плевать, что моя реакция вряд ли объяснима чем-то рациональным.
Убеждаю себя, что прав не имею на жену брата. А внутри все равно клокочет что-то черное, собственническое и требует выхода наружу.
– Груша-то что плохого тебе сделала, а, Бекет?
Вопрос слышу не сразу. Пару минут по инерции продолжаю колотить снаряд и только потом притормаживаю. Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов и после этого оборачиваюсь на звук приглушенных шагов. На взводе весь. Взгляд, наверное, дикий. Бешеный.
– Здорова, Демид. Зачем пожаловал? – тарабаню хрипло и принимаю из рук приятеля полотенце.
Методично вытираю дорожки пота со лба, носа, подбородка. Сдергиваю мокрую насквозь футболку и вешаю ее на локоть. Теперь чуть больше похожу на нормального человека, если не всматриваться в полные безумия глаза.
– Соскучился. Дай, думаю, дорогого друга проведаю. Нельзя?
– А если серьезно?
– Люди важные на следующей неделе заскочат. Проведешь для них открытую тренировку?
– Ты же знаешь, не люблю, когда во внутреннюю кухню лезут.
– Придется потерпеть, брат. Таким не отказывают.
– Ладно. В обмен на одну небольшую услугу.
Высвистываю сквозь зубы после непродолжительной паузы и отрывисто чеканю короткий список своих требований. В душевую кабину влетаю на взводе, не зная, куда деть излишки образовавшейся энергии. Стою долго под ледяными струями воды, пока не начинают коченеть все конечности, и только после этого закрываю кран.
Воспаленное сознание без перерыва транслирует кадры из нашей с Дариной близости, отчего я неимоверно злюсь на самого себя. Сейчас все мои действия, мысли, звонки подчинены одной цели – увидеть ее, и это, блин, бесит.
До самого вечера не могу избавиться от навязчивых идей и чересчур реалистичных образов, так что в картинную галерею заскакиваю взъерошенный и раздраженный. Выделяюсь среди беспечно прогуливающихся людей своим резким шагом и порывистыми движениями и никак не могу унять частящий выше допустимого пульс.
– Привет, хозяйка, – у одного из сюрреалистичных полотен ловлю Алину, которая обещала взять работы Рины на свою выставку в следующем месяце, и рассеянно мажу губами по ее щеке. Пристально рассматриваю собравшуюся толпу, но знакомого силуэта нигде не обнаруживаю.
– Привет, Руслан. Малышка твоя появится?
– Не знаю. Хочется верить, – отвечаю тихо на выдохе и каменею.
В эту секунду мое тело прошивает высоковольтный разряд, и я не могу даже пошевелиться. Воздух стопорится в легких, ладони покалывает, а сердце будто бы увеличивается в размерах и бьется судорожно о ребра. Оказывается, я и сам не понимал, как сильно скучал по чужой женщине.
В обыкновенных серых джинсах и струящейся серебристой блузке Дарина неторопливо минует металлическую рамку и испуганно вздрагивает, когда у нее за спиной раздается звонкий сигнал и охранники начинают заламывать руки сопровождающему ее питбулю.
Вижу, как ее пухлые губы складываются в ошеломленное «ох», бледность кожи издалека различаю и торопливо проталкиваюсь сквозь сгрудившуюся у какого-то шедевра толпу. Даринкиного телохранителя, подписавшего контракт не с тем человеком, сейчас выведут на улицу и передадут ментам, чтобы не отсвечивал. Мне же не терпится сгрести растерянную девчонку в охапку и зарыться носом в ее шелковистые волосы.
Ей-богу, маньяк какой-то.
– Привет, – преодолев последние разделявшие нас метры, говорю хрипло и с дозой удовлетворения считываю радость, плещущуюся в глубине серо-голубых глаз.
– Привет, Руслан, – отвечает несмело Рина и сама тянется, чтобы коснуться губами моего подбородка.
Робкая такая. Трогательная. И правда, как она вообще выживает рядом с Лехой?
Хочу озвучить давно вертящийся на языке вопрос, но не успеваю. Отвлекаюсь на трезвонящий в заднем кармане джинсов мобильник и с некоторой неохотой принимаю вызов.
– Все в лучшем виде, Демид. Спасибо. Я твой должник, – озвучиваю под внимательным Даринкиным взглядом и едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Такая она сейчас сосредоточенная. Подозрительная.
– Как ты здесь… это все ты, да? – потоком выдает что-то отдаленно напоминающее внятную речь и тут же головой машет. Пальцы свои тонкие к моему рту прикладывает. – Не важно. Глупости все.
Бормочет убежденно. Наверное, сделку со своей совестью совершает. Но уже в следующую секунду жмется ко мне доверчиво и лицо на груди прячет, отчего по телу прокатывается волна дрожи и неконтролируемого наслаждения.
Так что я с шумом втягиваю воздух и кладу ладонь Дарине на спину, механически пересчитывая сквозь ткань блузки острые выпирающие позвонки. Судорожный вздох из ее грудной клетки выбиваю и испытываю облегчение от того, что не меня одного так безбожно таращит.
– Картины смотреть будем? – шепчу ей на ухо и мучительно медленно вырисовываю узоры под ее ребрами. Насытиться никак не могу этим электричеством и совсем не думаю о том, что мы можем встретить в галерее кого-то знакомого.
– Конечно, будем! – спохватывается девчонка и теперь с интересом озирается по сторонам.
Непосредственная, яркая, любознательная.
Размыкает наши затянувшиеся объятья, хватает меня за руку и в самый дальний угол ведет. Упирается пятками в паркет, чуть приподнимает подбородок и что-то вещает про технику рисования. Я же ни слова из ее лекции разобрать не могу. Только завороженно слежу за тем, как двигаются ее губы, и отчаянно борюсь с желанием смять их требовательным поцелуем.
Подтаскиваю Рину к себе ближе, пока она полотном восхищается, и переплетаю наши пальцы. По какой-то дикой причине столько эмоций испытываю, что они внутри не помещаются. Распирают грудную клетку, наружу просачиваются, наполняют чем-то новым.
Все теперь другим кажется. Я. Она. Мир.
– Руслан, ты меня совсем не слушаешь, – замечая мою отстраненность, хмурит брови Дарина и останавливается на полуслове, пытаясь прожечь дырку у меня во лбу.
– Слушаю, но не слышу.
Соглашаюсь, повинно опуская голову, и спустя пару минут уже тащу Рину к черному входу. Прощаюсь с хитро подмигивающей нам Алиной и выскальзываю в пустынный темный двор, где припаркован мой «Ягуар». Дышу рвано, наполняю легкие кислородом и притискиваю свою спутницу к блестящему черному боку автомобиля.
Снова в серо-голубых омутах утопаю. Жадно изучаю запавшие в душу черты. И проигрываю не бой – войну. Теперь точно от девчонки не отступлюсь, каким бы аморальным мое поведение не виделось кому-то со стороны.
– Бекетов, ты меня пугаешь! Отомри, – вздрагивая, Дарина несильно стучит ладошкой мне в грудь. Отщелкивает какую-то пружину, и я возвращаюсь в действительность. Осознаю, что на улице прохладно, и торопливо запихиваю Ринку на пассажирское сидение, укутывая ее в свою куртку.
– Извини, – усаживаюсь в водительское кресло и рассеянно трогаюсь. Снова поднимаю тревожащую меня тему. – Неужели родители не догадываются, что ты несчастлива в браке?
Задаю вопрос и тут же об этом жалею. Потому что шумно сопящая девушка нахохливается и отгораживается, прикипая к какой-то точке на лобовом стекле. Облизывает пересохшие губы и выцеживает отстраненно.
– Отцу с его вечными командировками, в принципе, некогда догадываться о таких мелочах. Маме достаточно того, что я сыта, одета и не нуждаюсь в деньгах.
Вроде бы ровно все это произносит, без перебоев. А меня почему-то на живую полосует от этих пронизанных обреченностью интонаций. Раскатывает и распластывает по скрипящей от моих скомканных движений кожаной обшивке.
