Только вот какое дело: если лошадь идет по тяжелому маршруту под вьюком весом 100, в исключительных случаях даже 120 кг, а по сверхтяжелому (горы, те же болота) тащит 75—100 кг, то на оленя лишь иногда можно нагрузить примерно полуцентнеровый вьюк. В болотах же более чем о 20—30 кг «полезной ноши» думать нечего. Уступает вьючный олень лошади и при форсировании речных бродов: просто потому, что очень намного ниже ростом. Да и стандартные ящики на оленей крепить нельзя (тогда как во вьючную сбрую лошади, верблюда и яка они «вписываются»): приходится перегружать несомый запас в специальные сумы, особой формы и малого объема.
Короче говоря, при операции армейского масштаба встанут те же проблемы, которые смущали Городовикова, когда он обдумывал использование яков. Спору нет, в ходе реальных боевых операций 1941, 1942, даже 1944 года легкость и «малоформатность» как раз оказались весьма ценными качествами, по большому счету способными уравновесить недостатки. Однако это ведь был не универсальный фронтовой подвиг, а поистине тундровый. Так что если где-то в замыслах военных существовали планы с таежным колоритом, то и вправду возникал резон помечтать о более рослой, «улучшенной» версии северного оленя. Но – не вышло.
Что ж, раз не вышло улучшить оленя, можно постараться проделать это со сбруей. Действительно, практикующиеся на нашем Севере традиционные типы нартовой запряжки довольно примитивны, они не позволяют полностью задействовать оленью тягловую силу. Седла, в том числе и вьючные, тоже имели резерв усовершенствования. И система верховой езды. И, отдельно от нее, искусство посадки на оленя – дело это сложное, а при неумении даже опасное (не для всадника!). Удивляться не будем: да, многовековой опыт – это очень хорошо, но ведь конская сбруя совершенствовалась тысячелетиями, причем с учетом широчайшего обмена опытом между самыми разными цивилизациями. А вот с последним на тундровых и таежных просторах было туго.
Незадолго перед войной была разработана «фабричная» система запряжки, более близкая к карельской, чем к чукотской, а вдобавок творчески учитывающая кое-что из лошадиных достижений – и позволяющая использовать силу ездовых оленей гораздо рациональнее, увеличив КПД этак вдвое. Усовершенствовали и седло, на сей раз с учетом тувинской традиции (но и тут лошадиные достижения не были забыты). Техника «взлета», правда, по-прежнему требовала таежных навыков, прямо противоположных кавалерийским: хотя ехать теперь «разрешалось» со стременами, при посадке их использовать было нельзя, на оленя требовалось вспрыгивать, используя в качестве дополнительной опоры специальный посох. При попытке обойти правила или олень валился с копыт, или седло, даже усовершенствованное, съезжало ему под брюхо.
Кстати, при пересечении бродов всадник использовал «стартовый» посох как пятую точку опоры. Конечно, лишь в тех исключительных случаях, когда брод форсировали верхом, а не спешиваясь. «Природные» оленьи всадники из числа таежных народов с такими ситуациями вообще практически не сталкивались: в тайге настолько никогда не спешат – только медленнее получится! Но армейская специфика вынуждена учитывать вероятность форс-мажора.
Все это можно счесть и заботой о мирных советских оленеводах, геологах, географах и т. п. – тем более что разработками занималось не военное ведомство, а организация с труднопроизносимым названием НИИПЗЖиПХ (Научно-исследовательский институт полярного земледелия, животноводства и промыслового хозяйства). Но даты этих упряжно-вьючно-седельных разработок приходятся уж больно ко времени: 1939-й и 1941 год. Примерно тогда же были разработаны и неведомые прежде «оленьи носилки»: нечто вроде грузового портшеза с опорой на двух оленей и подвеской груза между ними. Вот на таких-то носилках удавалось перевозить и «форматные» ящики весом этак в центнер.
(Г.А.Федосеев – известный советский писатель, а вдобавок «практикующий» таежник, инженер-геодезист и картограф, более четверти века проведший в таежных экспедициях, – в поздней версии своих беллетризованных воспоминаний описывал эти носилки как эвенкийское народное изобретение, о котором он впервые узнал лишь в 50-х годах от своего проводника, знаменитого Улукиткана. Улукиткан – не литературный персонаж, он с дореволюционных лет хорошо известен как «гражданским», так и, в первую очередь, военным топографам и геодезистам. Но вне зависимости от того, учил ли он «белых братьев» изготовлять такие носилки, освоены они были намного раньше 50-х. Мы видим их уже на фотографиях первых послевоенных экспедиций того же Федосеева, датируемых 1945—1948 гг., причем экспедиционщики пользуются ими привычно и сноровисто, отнюдь не как только что освоенной новинкой.)
Были ли эти драгоценные наработки задействованы в Финской или Великой Отечественной войне?