И тут я совершенно серьезно подумал, что Егор Савельич прав. Действительно, уж если случилось одно, казалось бы, невероятное происшествие, то почему бы не случиться и второму, не менее необычному событию? И стоит ли ломать голову над тем, чтобы вспомнить все подробности того или иного почти фантастического случая, если гораздо проще, а главное — интереснее, внести в рассказ какую-то долю своего домысла? Кто знает, может быть, именно этим и привлекают нас охотничьи рассказы у костра…
Слушая лесника, я, прислонясь спиной к толстой ели, смотрел вверх, где плясали крупные искры и клубился голубой дым. Потом все спуталось, исчезло, голос старика стал доноситься будто из глубокого колодца, а затем умолк совершенно. Когда же я очнулся, Егор Савельич стоял, склонясь надо мной, и легонько теребил за рукав полушубка.
— Пойдем! — услышал я сдержанный шепот и машинально поднялся на ноги.
В лесу было по-прежнему темно, лишь на востоке едва намечалась узенькая светлая полоска.
— Ты ступай прямо, я возьму левее, — сказал лесник и бесшумно исчез между деревьями.
Стараясь не сбиться с пути, спотыкаясь о кочки и валежник, я вышел к окраине бора и остановился. Где-то совсем близко должна была находиться сваленная бурей сосна, на которой мы вчера сидели.
Стоял глухой, предрассветный час. Только с речки доносился чуть слышный, ровный шум воды. Где-то треснула льдина, и этот неожиданный звук заставил меня вздрогнуть.
Потом среди кустов вполголоса тенькнула синица, но тотчас же умолкла. В бору опять разлилась настороженная тишина.
И вдруг впереди, за соснами, в тишину вплелось что-то новое, необычное, словно кто-то легонько постукивал двумя сухими палочками:
— Тэ-кэ, тэ-кэ, тэ-кэ…
И — оборвалось…
Это была песня, волнующая песня весны!
Пальцы впились в холодный ствол ружья, глухо застучало сердце. Тонко, по-комариному зазвенело в ушах. Я слышал, как невидимая птица расправила свои большие крылья, уронив на снег чешуйку сосновой коры.
Прошла минута, может быть, двадцать. Я стоял неподвижно, боясь вспугнуть глухаря неосторожным движением. И когда пальцы левой руки начали коченеть от холодного металла, песня зазвучала снова. Теперь глухарь пел громко и уверенно:
— Тэкэ-тэкэ-тэкэ! Скирк… Скирк…
Напружинив мускулы, я прыгнул вперед, на мгновение приостановился, снова прыгнул. Гибкая ветка сорвала с головы шапку, я хотел ее быстро поднять, но глухарь умолк, и мне пришлось застыть в случайной, страшно неудобной позе. К счастью, птица скоро запела опять, и я, прыгая через валежник и кочки, бросился дальше.
И вот глухарь пел уже совсем близко. Мне даже казалось, что я слышу, как он чертит по суку концами распущенных маховых перьев. Я долго всматривался в густую крону стройной сосны, пока не заметил, как среди веток на посветлевшем небе шевельнулось что-то большое, черное. И я понял: это был глухарь!
Выждав, когда птица начнет петь, я выстрелил. На один миг воцарилась тишина, потом глухарь, бессильно раскинув крылья, рухнул на землю. Вслед за ним на мокрый снег мягко упало несколько срубленных дробью веточек, простучала по сучьям сухая шишка, и все опять замерло.
Я подошел к птице. Глухарь лежал на усеянной сосновыми иглами проталине, откинув назад большую голову. Когти растопыренной лапы судорожно впились в землю, в открытых глазах застыли отблески весенней зари…
Подняв добычу, я закинул ее за плечо, и, не знаю почему, мне стало грустно. Поодаль затоковал другой глухарь, но идти к нему уже не хотелось. Постояв под сосной, я медленно направился к месту нашей ночевки.
Егор Савельич возвратился после восхода солнца. Бросив на землю двух глухарей, он устало сел возле костра и, протягивая к огню озябшие пальцы, восхищенно проговорил:
— Давно я так не охотился!
Попив чаю, мы двинулись к дому. И по мере того как приближались к сторожке, старик все более горбился и мрачнел. Я понимал причину и по опыту знал, что пытаться его сейчас развеселить — бесполезное дело.
Еще издали мы увидели, что тетка Домна копается на огороде. Заметив нас, она взялась за работу с подчеркнутым усердием.
— Чего ее вынесло в этакую рань? — пробормотал Савельич. — Дня разве мало? Видно, хочет показать, что ей приходится работать от темна до темна, а муж только по лесу разгуливает…
Лесник перелез через изгородь и, подойдя к жене, положил на грядку добычу. Это страшно оскорбило тетку Домну. Она молча отшвырнула глухарей вилами и, даже не взглянув на оторопевшего мужа, ушла в избу, громко хлопнув дверью. Егор Савельич постоял, почесал в затылке, потом поднял глухарей и тяжело вздохнул:
— Ничего!..
Прощаясь со мной, лесник, с опаской поглядывая на дверь, сказал:
— Приходи послезавтра…
— А тетка Домна? — поежился я.
Егор Савельич еще раз почесал в затылке и повторил:
— Ничего!..
