— Пойду! — твердо ответил Семибратов.
Неторопливо переодевшись в ватные брюки и телогрейку, он пристегнул к поясу кинжал, вложил в патронташ несколько новых патронов, снял со стены и заботливо вытер тряпкой ружье.
— Возьмите меня с собой, Илья Парамонович, — обратился я к охотнику. — Не помешаю…
— Ну что ж, пойдем, коль есть желание, — равнодушно отозвался Семибратов.
Через полчаса мы шагали за деревней. Илья Парамонович шел молча, и мне казалось, что его кто-то подменил: быстрый в движениях и сосредоточенный, он напоминал теперь бойца перед сражением.
Когда мы вошли в тайгу, охотник вдруг сказал:
— Хитер косолапый — залег возле самой деревни! А я ищу берлоги за тридцать-сорок километров… — И после паузы заговорил снова: — Странная это вещь — берлога. Будто магнитом к себе тянет… Пока я не знаю ничего о медведе, живу, как и все люди: работаю в колхозе, сплю, ем, веселюсь… Стоит только услышать про берлогу — сразу сам не свой становлюсь: не идут на ум ни работа, ни еда, ни сон. И будто все время кто-то подталкивает: «Иди! Иди!..» Добуду зверя — опять нормальным человеком становлюсь.
Я вспомнил, что нечто подобное слышал от одного инструктора-парашютиста. Он тоже уверял, что если не сделает в известное время прыжка, то теряет душевный покой и становится раздражительным. Очевидно, опасные профессии имеют особую притягательную силу, свой «магнит»…
До берлоги оказалось и в самом деле очень близко. Едва скрылись за деревьями крыши домов, как Илья Парамонович взял на сворки[6] собак и, отдав мне поводки, исчез в подлеске.
В тайге стало тихо. Где-то барабанил на сухой вершине дятел. Изредка с ветки срывался ком снега, мягко шлепался вниз, и тогда сидящие неподвижно лайки настороженно поднимали острые уши.
Семибратов появился совсем не с той стороны, откуда я его ожидал.
— Пойдем, — шепнул он и, сняв с плеча ружье, бесшумно заскользил вперед.
На маленькой полянке Илья Парамонович знаком заставил меня остановиться, а сам продвинулся на несколько шагов вперед. Потом он сошел с лыж, начал тихо притаптывать снег. И тут я увидел берлогу.
Медведь устроился под большим старым выворотнем. Берлогу можно было обнаружить только по небольшому отверстию — «челу», обильно опушенному инеем. Иней покрывал и маленькую елочку, склонившуюся над берлогой.
Притоптав снег, охотник махнул рукой. Это значило, что я должен был спустить собак. Лайки давно уже, глухо повизгивая, рвались вперед, и я еле сдерживал их.
Освобожденные от сворок, собаки бросились к берлоге. Лес наполнился азартным лаем. Мельком я заметил, что в кустах шарахнулся испуганный заяц и, очумело перескочив через полянку, метнулся в ельник.
Медведь не заставил себя ждать. Окруженный тучей снежной пыли, он мгновенно вырос у выворотня и, став на дыбы, растопырил передние лапы с длинными кривыми когтями.
Ни один мускул не дрогнул на лице Семибратова. Словно каменный, стоял он все в той же выжидательной позе, чуть-чуть наклонясь вперед.
Зверь шагнул к охотнику. В это время собаки вцепились медведю сзади в «штаны», и он раздраженно повернул голову, намереваясь отмахнуться от надоедливых лаек.
Это был как раз тот миг, которого выжидал охотник. Вскинув ружье, он выстрелил. Пораженный в ухо зверь, глухо рявкнув, тяжело осел на снег…
Все произошло так быстро, что я, стоя с фотоаппаратом, успел сделать только один снимок.
С минуту Семибратов стоял на прежнем месте, держа ружье наготове и глядя на яростно теребящих медведя собак. Потом, спуская левый курок, сказал спокойным голосом:
— Теперь можно закурить, — и полез в карман за трубкой…
К полудню медведь был привезен в деревню. И пока снимали шкуру и разделывали тушу, Илья Парамонович смешил всех забавными охотничьими анекдотами. К нему снова вернулось его обычное шутливое настроение.
…Спустя несколько лет мне вновь довелось быть в Ганиной. Я зашел в просторный дом Семибратова. Илья Парамонович был на работе, и меня встретила его жена Прасковья Афанасьевна.
В доме все было так же, как и в первый мой приезд. По-прежнему дожелта выскобленные полы были застелены знакомыми мне полосатыми половиками, на стенах висели всё те же репродукции с картин Левитана, в горнице мерно тикали старинные часы. Только на ковре над кроватью я заметил новое: вместо изрядно потрепанного куркового тульского ружья теперь висела новенькая ижевская бескурковка.
— Сменил все-таки Парамонович свою тулку, — показал я на ковер. — А говорил, что не расстанется с нею до смерти!
— Так оно чуть и не получилось! — вздохнула Прасковья Афанасьевна. — Смерть за плечами у Ильи стояла…
И старушка стала рассказывать, как погибал и спасся Илья Парамонович:
