Первый взобравшийся на стену тут же выстрелил из штуцера, снимая вражеского стрелка, затем подал руку следующему. Через минуту все сорок девять воинов были наверху. Они рассыпались по гребню стены, и ход боя мгновенно переломился. Точные, смертоносные выстрелы охотников, бивших сверху, из укрытий, начали выкашивать хунхузов, засевших в ближайших к воротам домах. Враги, до этого уверенно поливавшие нас свинцом, вдруг стали кричать, падать, пытаться укрыться от огня, бившего им в спины и головы.
Тем временем началась атака на импровизированную баррикаду хунхузов. Тайпины открыли ураганный, хоть и не слишком прицельный огонь, сопровождая его оглушительным, яростным ревом «Ша яо!».
Все внимание хунхузов за баррикадой было приковано к этому живому морю, грозившему их вот-вот захлестнуть.
В этот самый момент на крышах домов, окружавших площадь, появились темные, бесшумные фигуры. Это были нанайцы Аодяна, обошедшие половину города по гребню стены. Они заняли идеальные позиции. Первые же их выстрелы посеяли в рядах врага панику. Хунхузы, до этого чувствовавшие себя в безопасности за укрытием, вдруг начали падать один за другим с пробитыми головами.
И тут с фланга потянуло едким дымом. Софрон сделал свое дело — соседняя с баррикадой фанза занялась, и языки пламени уже перекидывались на первую телегу. Огонь с фронта, смерть с небес и пламя сбоку — это оказалось слишком. Строй оборонявшихся дрогнул. Несколько хунхузов попытались бежать, и это стало началом конца.
Баррикада рухнула. Тех, кто не сгорел и не был убит пулей с крыши, добили в короткой и безжалостной рукопашной схватке тайпины, хлынувшие на площадь.
С падением баррикады сопротивление стало очаговым. Казармы, оказавшись в полном окружении, продержались недолго. После того как Софрон со своими каторжанами методично забросал окна тремя «драконьими зубами», оттуда раздался лишь один протяжный вопль ужаса, и все стихло.
Оставался только ямэнь — роскошное, украшенное резьбой здание, возвышавшееся над невысокими фанзами, — последнее гнездо, резиденция Тулишэня. И мы ударили по нему всей своей мощью. Очередная шашка, заброшенная Титом, вынесла массивные резные ворота вместе с частью стены. Но, когда дым рассеялся, из дымящегося пролома выскочила последняя группа хунхузов — человек пять, одетых в шелка. Похоже, это была личная гвардия этой сволочи, Тулишена.
Очевидно, понимая, что им не уйти, их одноглазый главарь со шрамом через все лицо сделал отчаянный ход. Они ворвались в боковую пристройку, откуда тотчас же донеслись женские визги. Через мгновение они снова вышли во двор, прикрываясь тремя перепуганными до смерти женщинами в богатых, расшитых шелками одеждах. Кажется, это были то ли жены, то ли наложницы купца.
— Стоять! Не стрелять! — проревел я, и бой, кипевший секунду назад, замер.
Хунхузы, держа у горла своих пленниц острые кинжалы, медленно пятились к выходу. Время будто застыло. Я лихорадочно искал выход, но его не было. Любая мощь здесь бессильна. Требовалась точность хирурга. Рядом со мной, тяжело дыша, встал Мышляев.
— Александр Васильевич, — тихо сказал я, не сводя глаз с врага. — Дело тонкое. Боюсь, это по вашей части, господин бретер.
Я увидел, как тень пробежала по его лицу, как оно на миг стало бледным. Одно дело — элегантный поединок, и совсем другое — грязная бойня, где цена промаха — женская жизнь.
Справится ли?
Мышляев молча кивнул. Он медленно, как будто в гипнотическом сне, поднял свой револьвер. Рука не дрожала. Он не целился, нет — он будто сросся с оружием, становясь его продолжением. Его взгляд напряженно ловил малейшее колебание врагов, выжидая того единственного верного удара сердца, когда нужно будет нажать на спуск.
И этот миг настал. Один из хунхузов, пятясь, на долю секунды оглянулся.
Три выстрела подряд грохнули быстрее, чем можно сделать один вдох. Мышляев стрелял быстро и безжалостно, как умеют только наемные убийцы и завзятые дуэлянты. Трое бандитов, включая одноглазого главаря, рухнули как подкошенные. Женщины с криками бросились на землю.
Но четвертый, самый опасный, успел среагировать. Он полностью скрылся за спиной рыдающей наложницы, прижав лезвие кинжала к самой ее сонной артерии, создав идеальный живой щит. Он был неуязвим, медленно отступая в глубь двора ямэня. Мы проиграли…
Но в тот момент, когда, казалось, все пропало, со стороны стены раздался сухой, резкий щелчок штуцера.
Хунхуз дернулся. Из его лба, прямо между бровей, вылетел маленький красный фонтанчик. Глаза его остекленели. Он медленно, будто нехотя, начал оседать, как мешок, из которого высыпали зерно, выпустив из рук и женщину, и кинжал.
Я перевел взгляд на стену, окружавшую ямэнь. Там, с дымящимся штуцером в руках, спокойно и невозмутимо стоял Сафар. Он опускал свое оружие так, будто и впрямь снял с ветки глухаря.
Штурм Силинцзы был окончен.
Осталось только найти купчишку!
Глава 24
