Угар боя схлынул, оставив после себя разрушения, пожары и трупы. Бой затих, но Силинцзы все еще гудел, как растревоженный улей: пора было наводить порядок в теперь уже
— Загасить! — взревел я, указывая на фанзу, подожженную Софроном, из-под крыши которой выбивались жирные языки пламени. — Залить ее к чертям, пока на склады не перекинулось!
Пока я руководил тушением пожара, подошел Софрон, суровый и деловой.
— Потери подсчитали, Владислав Антонович. Три казака, десять тайпинов и пять нанайцев. Пятнадцать раненых. Потери хунхузов… да кто их там считал, раз в десять больше. Но дело не только в этом. — Он указал на догорающую фанзу. — Шашек почти не осталось. Пороха — дай бог на один серьезный бой. Нужно пополнять запасы.
Я молча кивнул. Победа всегда имеет свою цену, и не только в людях.
В стороне, под навесом, уже развернул свой лазарет доктор Овсянников. Ему, как и обещал, помогали нанайки. Они без брезгливости промывали раны, накладывали жгуты, выполняя все указания доктора.
Когда пожар был потушен, а раненые перевязаны, пришло время допроса. Пленных, тех, кто уцелел в мясорубке, согнали на площадь. Их было не больше дюжины — матерые, покрытые шрамами бандиты, которые, даже связанные, смотрели на нас с волчьей ненавистью. Я подозвал Лян Фу.
— Спроси их, где Тулишэнь, — приказал я.
Первым на допрос выволокли пожилого, седоусого хунхуза, видимо, кого-то из старших. Он сплюнул кровью на землю и, глядя мне прямо в глаза, злобно оскалился.
— Говорит, вы дураки, — бесстрастно перевел Лян Фу. — Говорит, господин Тулишэнь мудр. Он правит как ветер — его слышно везде, но увидеть нельзя нигде. Его здесь давно уже нет.
Эти слова ударили по лагерю, как похоронный звон. Я увидел, как помрачнели лица моих бойцов. Мы прошли через кровь и огонь, чтобы добраться до змеи, а гнездо оказалось пустым.
Но сильнее всех эта новость взбесила Сафара. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, и все это время молчал. Его лицо было бледным, все еще почти серым от контузии, но в глазах горел черный, недобрый огонь. И когда он услышал ответ, что-то внутри него, видно, оборвалось.
Одним неуловимым движением он оказался рядом с пленным. Прежде чем кто-либо успел среагировать, его рука метнулась вперед. Блеснул кинжал. Седоусый хунхуз захрипел, и из его горла хлынула темная, густая кровь. Он завалился набок, судорожно дергая ногами.
Сафар, не обращая на него внимания, уже шагнул к следующему пленнику. Его лицо исказилось, превратившись в страшную, безжизненную маску.
— Сафар, стоять! — Я бросился к нему, схватив за руку с кинжалом.
Он обернулся, и я увидел в его глазах чистое безумие. Он не узнавал меня. Его трясло. Пришлось применить силу, выкручивая руку, чтобы он выпустил оружие.
— Очнись! Что с тобой⁈ — рявкнул я ему прямо в лицо. — Прекрати это. Ты сам не свой!
Он несколько раз моргнул, будто выныривая из кровавого тумана. Безумие в его глазах медленно угасло, сменившись бездонной, выгоревшей пустотой. Он молча, не глядя на меня, развернулся и пошел прочь, тяжело, как старик, волоча ноги. Совсем горе помутило разум. Его было жаль.
Допрос, по сути, окончился ничем. Сафар скрылся в одной из фанз, чтобы побыть наедине со своим горем. Приказав Аодяну взять пленников, вывести их за городскую ограду, заставить выкопать общую могилу для всех хунхузов, а затем прикончить и закопать вместе с подельниками, мы с Левицким и хорунжим Афанасьевым направились в ямэнь. Нам очень хотелось осмотреть захваченное логово врага.
Резиденция Тулишэня, даже получившая повреждения в ходе боя, поражала кричащей роскошью в типично китайском стиле. Большие ворота, почти не пострадавшие от штурма, были выкрашены в иссиня-черный цвет, а в каждую их створку было вбито семь рядов огромных медных гвоздей с широкими шляпками — по семь штук в ряду. Мы уже знали, что делается это не для прочности, а из каких-то религиозных побуждений. Два массивных медных кольца покоились в зубах свирепых, с выпученными глазами львиных голов. Все это должно было внушать трепет, но сейчас, на фоне трупов и разрушений, выглядело жалкой, аляповатой бутафорией.
