На рукояти нож имел примитивный узор, в желобки которого плотно набилась черная грязь, а у основания лезвия была выемка с туго затянутой бичевой, образующей подобие гарды, за которую его можно было повесить на пояс.
– Интересный нож у тебя, – кивнул Ефрем на костяной нож Павла, пытаясь завязать разговор.
– Нравится? – спросил Павел, и Ефрему показалось, что впервые за всё время на его лице мелькнула тень улыбки. Он вытер нож о траву, ловко развернул его лезвием к себе и передал рукоятью Ефрему. – Это якутский хитохон. Раньше умели мастера ножи делать, лезвия которых были не хуже стальных, и ходили с ними на крупную дичь. Этот я сделал сам. Так, вечера зимой коротал, когда ещё с Мироном жил.
– Чья кость? – спросил Ефрем, обхватывая рукоять лёгкого хитохона, которая приятно лежала в руке.
– Лучевая, медведя-людоеда.
– Почему людоеда?
– Потому что людей ел. Повадился в девяностые человечиной лакомиться в наших местах. Четыре человека загрыз – это только те, которых нашли. Первая жертва в нашем посёлке была, ещё когда людей там много жило. Митяй один у нас в крайней избушке спивался. Насинячился однажды, свалился на пол, под стол. А мишка молодой был, любопытный. Зашёл случайно в открытую хату, дверь не заперта была. Ну и обглодал он Митяя по самый пояс. Наутро одни ноги в штанах нашли, и позвоночник из таза торчал. Остальное начисто выел, даже череп разгрыз и похрустел. Так, лишь осколки валялись. Потом его пару раз на окраине видали, ружьём отпугивали, и больше он в посёлок не лез, осторожным стал. В тайге стал охотиться.
– А что, много людей в тайге?
– Так, местами… Там где я живу, ещё никого не встречал. А в трёх днях пути на восток дорога старая идёт. Там месторождения и рудники есть, часто люди попадаются. Геологи, в основном. Бывает, что и охотники забредают. Но охотники опасные, так что тот медведь геологов караулил, по большей части. Пошлёт старший студента образцы собирать, тот запрётся черти куда, а у него с собой кроме рюкзака с компасом и молотком ничего… А что там молоток против такого зверя? Мы его втроём всё лето выслеживали, убегал он от нас, опасность чуял. Осенью только попался на живца, по-другому никак. Олениной его больше не приманишь. Уж если он человека попробует, то кроме него ничего больше есть ему не захочется. Ну, ещё ягоды он ел, шишки всякие, а из мяса только человечину.
– А почему так? – просил украдкой Ефрем.
