На следующее утро мы сговорились порыбачить с лодки, собрали самодельные снасти и отправились в тихую заводь, где покачивалась деревянная плоскодонка. Рыжик взялся за вёсла и уверенно повёл лодку на центр озера, где водилось кое-что покрупнее молчанки. Он насвистывал бодрый мотивчик, подставив лучам спину и широко расставив колени в невероятно узких штанах. Весёлые глаза его смотрели из-под сползшей на лоб панамы.
Яркое солнце ныряло в образованные веслом воронки, подёрнутые пузырящейся пеной.
— Сменил бы ты штаны, — со смехом сказал я, — твои коленки в прорехах похожи на головы младенцев, готовых появиться на свет! Правда-правда, очень похожи! Такие же круглые и красные. Ты не думай, я видел, как рожают женщины, — серьёзно добавил я.
— Ну ты и выдумщик, Толстый!
Я усмехнулся. Вот ведь хмырь! Мало того, что не хочет называть меня Шало, так ещё и осмелел настолько, что начал использовать запретное прозвище.
— Слушай, Пай, — сказал я ему, — а ты давно знаешь Деда?
— В прошлый приезд познакомились.
— И он всегда был таким?
— Каким?
— Приветливым, добрым…
— Сколько его знаю — всегда. Подмигнёт, угостит, по голове потреплет… Девчонки местные яблоками из его крючковатых пальцев побрезгивали, а я всегда брал, и ночевать к нему ходил. Он молчаливый, но молчит глубоко, продуманно, осмысленно. Мне с ним молчать не тягостно, а его никогда моя болтовня не раздражала. Есть у него, правда, одна жуткая привычка: он, не морщась, может съесть варёную куриную шкурку!
— Бр-р-р! — содрогнулся я. — Что может быть противнее варёной куриной шкурки! Зачем ты мне это рассказал?!
— Думаю, в молодости за ним водились грешки и пострашнее, но сейчас этот — самый ужасный! — как ни в чём не бывало продолжал Рыжик, налегая на вёсла. — Сварит курицу, выложит на тарелку бёдрышко или грудку, сорвёт шкурку, в рот положит и жуёт…
— Фу! Хватит!
— А может ещё и призадуматься, держа её во рту. Мусолит, смакует, будто ничего вкуснее не пробовал, как деликатес какой-нибудь. Благо, курятник у него свой, шкурок на его век хватит!
— Прекращай, правда! Меня сейчас стошнит! — завопил я. — Я теперь к Деду и близко не подойду.
— Интересный ты! Как яблоки у него брать или в бочке купаться, рыбу, приготовленную им, есть, с ночёвкой оставаться — пожалуйста. А как узнал про шкурку, так и всё, в кусты? Так не бывает. Если уж ты в человеке хорошее принимаешь, должен и всякие его прибабахи терпеть. Я вот Деда никогда не брошу, даже если он куриц неощипанными есть начнёт, — он сделал страшные глаза и добавил: — Живьём!
И мы расхохотались.
— Хочешь порулить?
— Я не пробовал никогда.
— Я научу. Это легко.
Под руководством Рыжика у меня стало сносно получаться. Мы добрались до центра озера, я занялся снастями, а друг, не раздумывая, стащил с себя штаны и проворно нырнул в воду с борта. Но вот уже на поверхности мелькнула его рыжая голова, едва не задев опущенное в воду весло. Ни дать, ни взять — ещё одно солнце.
— Ныряй, — повисая острыми локтями на борту и пофыркивая, предложил он.
До этой поездки я никогда не видел столько воды. Наверное, самое большое озеро в моей жизни случилось, когда засорилось сливное отверстие в душевой, и вода на полу доходила до щиколоток. Мы плескались с Рыжиком у берега, я заходил по грудь, а иногда и по шейку, но мне всегда хотелось так же резво, как друг, рассечь воду руками, преодолеть сотню метров, а не стоять на илистом дне.
— Ты что, плавать не умеешь? — спрашивал Рыжик.
— Умею. Холодно просто, — хмуро отвечал я и выходил на берег.
И вот сейчас, когда друг, изогнувшись красивой дугой, нырнул, мне позарез приспичило так же лихо пульнуть своё рыхлое тело бомбочкой за борт! Я зажал нос и прыгнул, поджав колени. Освежающая вода безропотно приняла меня, пощекочивая бока и приятно холодя.
Я мало что помню дальше.
Обрывисто, словно мне за несколько секунд пришлось сменить десяток секторов, понеслись воспоминания: темнота и пузыри перед глазами… Неожиданный сполох — солнце… Небо — на нём ни облачка… Ну может одно или два — случайных, как клочья Дедовой бороды. Я вдыхаю короткую, нещадно малую порцию воздуха и привычного мира, и снова скрываюсь под водой. Вырываюсь наверх, чтобы успеть крикнуть:
— Шало!
Мерзкий вкус озёрной воды прерывает мой крик. Я совершаю ещё одну попытку. Грудь сдавливает, тело колотится крупной дрожью — от холода и паники, забирая у меня последний кислород. Руки в беспокойном барахтанье ищут опору, но мои некрупные детские ладони только пригоршнями черпают воду без всякой надежды когда-нибудь вычерпать её всю и осушить озеро.
— Шало! — и кажется в этом призыве всё меньше звуков моего голоса и всё больше — воды. Я не вижу его, не вижу своего друга.
«Он испугался… Испугался и бросил меня!»
Мне показалось, что Рыжик взмахивает вёслами и лодка отдаляется, лишая меня последней надежды на спасение.
Небо над головой становится всё чернее, я вижу его сквозь узкую щель смыкающейся водной толщи. Снова темнота и пузыри. Пузырей и неба — всё меньше, а темноты — всё больше.
— Шало! — нет, это был уже не крик. Это только у меня в голове…