— Проверю. Снимай.
— С руки посмотришь, — я развернул запястье и приблизил циферблат к глазам дежурного.
— Шалопай, — повторил он и выдал мне подзатыльник. Я стерпел. — Проходи в сектор.
По иронии судьбы здесь нас учили плавать. Благодаря занятиям с Шало, я едва ли не с первых дней стал лучшим пловцом, и тренер часто меня хвалил.
Стоя на тумбочке рядом с кем-нибудь из обучающихся и готовясь к заплыву, я представлял, что сейчас со мною вместе нырнёт Шало, и я, ещё недавно уступавший ему, сегодня покажу класс, опережу его на голову или даже на полкорпуса! А может и вовсе оставлю далеко позади!
Обогнав соперника, я подтянулся, выполз на борт бассейна, что с моей комплекцией по-прежнему давалось с трудом, и уже собрался крикнуть:
— Ну что, Шало, как я тебя, а?
Но из воды показалось обозлённое лицо парня, для которого шёл 16-таймеровский цикл. Он слыл среди нас крутым пловцом и кичился бурной интимной жизнью, принимая перед сном в постели сразу двух девиц. Он щипал их за попки или за грудь в душе, а они с удовольствием ощупывали его округлые бицепсы и готовы были отдаться по первому требованию. Но сейчас обе заливались ехидным смехом:
— Тебя обогнал пухлый сопляк, — кричали они, освистав его поражение, — может, нам теперь спать с ним?
Я мало тогда понимал в их взаимных симпатиях, но точно не хотел, чтобы эти девицы делили со мной постель. Злоба на лице парня была искренняя и читалась ровно так, как была написана — он готов был стереть меня в порошок.
«Это не Шало», — успокоил я изумлённую иллюзию: ещё бы не удивляться, Шало никогда не смотрел на меня с ненавистью.
Когда мы поравнялись на краю бассейна, взрослый парень с силой толкнул меня. Я полетел в воду, пребольно ударившись боком о лестничный поручень (аж дыхание спёрло), а лодыжкой о ступени.
Я, прихрамывая, побрёл в душевую. Ко мне подскочил мальчишка-ровесник и, глядя восхищёнными глазами, пролепетал:
— Здорово ты его! Классно плаваешь! Давай дружить!
«И это не Шало», — подумал я, отвернулся от его восторженного взгляда и молча продолжил путь.
Я невероятно гордился синяком, расползшимся, как мне думалось, во всю спину. Конечно же это было не так. Каждое утро я свивался кренделем, насколько позволяла моя полнота, чтобы увидеть, не исчез ли боевой трофей и очень расстроился, когда понял, что до встречи с Шало отметина не дотянет. Ещё раньше сошёл отёк распухшей лодыжки.
Каждый раз, переходя из сектора в сектор, я носил с собой одну и ту же мысль: а вдруг Шало когда-то выполнял такую же работу? И выполнял лучше меня?
И я старался, учился, брался за самую трудные занятия, корпел над сложными заданиями, потел, а порой едва не терял сознание от перегрузок, но неизменно собирал похвалы и восхищённые или завистливые взгляды.
— Этот малый стоит десятерых, — услышал я как-то и был польщён.
«Мне будет, о чём тебе рассказать, Шало, — бормотал я, — и ты уж меня не подведи, привези побольше интересных историй о своих достижениях и победах».
— Пай, — раздалось однажды ближе к полуночи. Я глянул на часы, там как раз досыпались последние песчинки. Дежурный велел мне надеть рабочий комбинезон и вывел в Холл. Странно, из сектора в сектор меня так и водили голым, одетым провожали только однажды — в поезд перед каникулами. Сердце забилось чаще. Неужели мы идём к вагону? Значит я скоро увижу Шало?
Дежурный передал меня проводнику.
— Как записать? — вяло осведомился тот.
Я замешкался, отвлекшись на часы: неужели истекли 12 смен? Нет, прошло только 7. Почему же снова каникулы?
— Будешь Мелким, — сообщил дежурный, не пожелавший ждать, пока я отвлекусь от размышлений, — кроме тебя мелюзги в вагоне нет.
Я поднял на него глаза от циферблата. Растерянность и его дерзость замешали во мне неожиданный коктейль. С глухой яростью я прорычал:
— Меня зовут Пай. Только так. И только так ты запишешь моё имя в журнале.
Неожиданно он подчинился, а я, сменив тон, дружелюбно поделился:
— Меня там ждут.
Проводник воззрился на меня с удивлением.
— Ждут?
— Да. Друг!
— Боюсь разочаровать тебя, приятель, но в Таймере люди не встречаются дважды. Ни-ког-да!
Вероятно я изменился в лице.
— Неужели ты этого не знал? Чему вас только учат?
Я шагнул в вагон, и весь путь ёрзал, уверяя себя, что проводник пошутил, наговорил ерунды в отместку за мою несдержанность и резкость.
Я шёл по пустой платформе. Снова, как и в прошлый раз, на станции высадили только меня одного. Мне мерещилось, что вот-вот раздастся знакомый голос:
— Пай! Пай! Я построил дом на дереве, идём скорее.
Или что-то в этом духе.
Но голоса не было. Не было и зелени. Сегодня перрон замело, а рельсы едва видневшиеся под слоем снега, тускло поблескивали в фонарном свете.
Я спрыгнул с платформы. В тряпичные ботинки тут же набился снег и щиколотки неприятно холодило. Я пробрался сквозь сугробы к нашему камню — его тоже едва можно было различить. Он выглядел как ещё один снежный холм.
Я расчистил камень с того бока, где когда-то лежала рука Шало.