— Я не умею сердиться на тебя, Пай. Я говорил тебе это однажды, и с тех пор ничего не изменилось. Не умею — ни сердиться, ни обижаться. А если бы даже и научился, то это продлилось бы не дольше 28 дней. Обиды должны быть скоротечны. Это же Таймер. Кое-какая его наука очень недурна! К тому же я и сам виноват перед тобой: что может быть глупее, чем пытаться заговорить, когда человек просит о тишине. Друзья должны уметь слышать молчание друг друга. Навязчивость — признак эгоизма.
И мы снова крепко обнялись после долгой разлуки. Ведь это Таймер. Здесь долго — всё, что свыше 28 дней…
Ночью я слышал через стенку голоса Шало и Соли — они не могли наговориться. А утром друг тискал детей и поминутно порывался поцеловать любимую или обнять меня. И неустанно приговаривал:
— Как хорошо, когда твой мир настолько мал, что все, к кому ты хочешь прикоснуться, рядом, на расстоянии вытянутой руки!..
Нет, Ивис я больше никогда не видел. И всё-таки комната с необыкновенно роскошным для Таймера бельём и непрестанно меняющимися букетами однажды впустила постоянных жителей. Всё, как мечтала Соли…
Я вернулся в Таймер и поселился в кондитерском секторе — двадцать девятым жильцом. Спал на полу, зато никогда не испытывал недостатка в еде. Друзья настояли, чтобы я взял с собой мази, капли, мешочки с сухой травой, склянки с настоями, маленькие баночки с агрегатно необъяснимым студнем «разрежь и выпей». Зачем мне всё это — я вряд ли смог бы объяснить, но я давно перестал сопротивляться уговорам Шало, особенно когда глаза его загорались, и он впадал в раж от очередной проницательной придумки.
Привезённые снадобья требовались мне гораздо чаще, чем я мог представить. Конечно, я и раньше замечал в секторах жильцов, страдающих от боли или аллергии, мучающихся в лихорадке, неустанно кашляющих или утопающих в поносе и рвоте. Всё это вызывало сопереживание, жалость или брезгливость, но никогда прежде — желания помочь. Впрочем, я не совсем правдив. Я мог намочить тряпку холодной водой и приложить к пылающему лбу или подать больному воды, вытереть зловонные лужи или помочь добраться до душа, но только теперь у меня появилась возможность быть действительно полезным.
Ежеутренне я просыпался чуть раньше остальных и задавал один и тот же вопрос:
— Как самочувствие, таймерцы?
Иногда мне в ответ не слышалось ни звука, бывало, что раздавались чертыхания, ведь я будил соседей раньше таймеровских сигналов к подъёму. Порой несколько человек предъявляли жалобы, и я, осмотрев их нездоровые горла или воспалённые глаза, зудящую кожу или животы, поведённые спазмами, разворачивал лесную аптечку, добавляя к целительным составам яичный белок или — к особо горьким — ложечку сахара и немного какао. Со временем утреннее недовольство поутихло, Таймерцы сами будили меня, выстроившись в очередь. Кого-то я не допускал в рабочую зону, кому-то запрещал даже покидать постель.
Затем я отправлялся по этажам и, сколько хватало сил, ходил по комнатам, выискивая нуждающихся в помощи. Кого-то обслуживал на месте, кого-то забирал с собой, предлагая жильцам своего сектора совершить обмен. Мальчишки-дежурные сначала не слишком охотно помогали переносить больных, но после того, как я спас одного из них от неминуемой смерти, стали относиться ко мне с уважением. Дежурные сменились, а слухи закрепились на этаже. Теперь любой подросток с регистрационным журналом знал, что лекаря по имени Пай можно найти в кондитерской.
У сектора выстраивалась очередь из страждущих, я старался помочь всем, благо оздоровительных порошков требовалось на приём не много: иногда хватало нескольких крупинок.
Моему удивлению не было предела, когда однажды на место выбывшего из сектора постояльца, не привели никого другого. Я занял его постель, так и не дождавшись новых претендентов ни завтра, ни позже. Ждал меня неожиданный сюрприз и по возвращении из деревни, куда я отправился, чтобы пополнить запасы лекарств — моя кровать осталась нетронутой. Место сохранилось за мной. Таймер одобрял мои намерения и планы — подумать только!
После этого я первым делом, чтобы отграничить больных от здоровых, расчистил кондитерскую и перетащил туда половину спальных мест. Мой сектор — а иначе как «мой сектор» я теперь его не именовал — смело можно было назвать лазаретом. 14 кроватей для жильцов и 14 для пациентов. Можно было бы, конечно, избавиться и от навязчивой цифры, но, раз уж Таймер мне помогает, почему бы не оставить его фирменную метку?
Судя по тому, что через несколько таймеровских смен опять начали давать десерты, обновлённая мастерская сладостей заработала где-то ещё.
Я принимал постояльцев, объясняя им цели и задачи. Если кто-то с порога отказывался ухаживать за больными, я без церемоний выставлял его за дверь, особо буйных осаживали дежурные, которые нередко заглядывали ко мне за средствами от зубной боли или диареи. По истечении 28 дней я выбирал из соседей одного-двух самых толковых и более углублённо посвящал их в таинство внезапно обретённых знаний, передавая свой — невеликий пока — опыт.