Классная руководительница читала с листа заготовленный текст, но видно было, как ей хочется выкинуть злосчастный листок и заговорить с нами без бумажки. Я и ещё 26 учеников (с педагогом нас как раз насчитывалось 28 человек) сидели на полу, скрестив ноги. На наших рожах можно было прочесть что угодно, кроме осознания торжественности момента. В конце концов, эту дылду с жидкими прямыми волосами и уродливым неестественно вытянутым лицом мы созерцали 28 дней: она была с нами и в жилом отсеке (спала, разумеется, там же и, как положено всем, голой), с нами питалась в столовой, мылась в душе, посещала туалет. Она учила нас черчению, требуя чёткости линий, чистоты изображения, никогда не позволяла халтурить. Мои чертежи почти всегда получались корявыми и грязными, вытертыми едва ли не насквозь ластиком. Я чрезмерно давил на грифель, линии выходили жирными и неровными.
Иногда вместо чертежей учительница предлагала изображать на бумаге различные предметы, а однажды дала задание написать её портрет. В классе на ней была надета такая же форма, как и на нас, разумеется, размером побольше: синий костюм-двойка, серая рубашка, чёрные ботинки. Одежда, делавшая её похожей на нескладного подростка.
Замерев в задумчивой позе, предоставив нам для изучения свой полупрофиль, она сидела не шевелясь, пока мы — каждый со своим пониманием усердия, трудолюбия и красоты — выводили на альбомных листах черты лица педагога. Во многих рисунках виделось портретное сходство. Увы, нашлись и те, кто умудрился собрать в творении, отображённом на листе, совокупность линий и близко не подходящих оригиналу. Один мальчишка с невероятной жестокостью (и хватило же таланта!) вывел в альбоме и подчеркнул всеми доступными изобразительными средствами всё, что было уродливого в этом лице: и непропорциональность, и выделяющийся крупный нос, и больше подходящие мужчине очерченные скулы, и лоснящуюся неровную, будто взрыхлённую, с желтоватым оттенком кожу, придающую щеке сходство с зажаренным в панировке куриным шницелем.
Она похвалила — сухо и сдержанно. Подчеркнула, что ученик сумел лишь передать увиденное, что тоже несомненный плюс, но…
— Вы сделали удачную копию, — она всегда обращалась к нам на вы.
Мою работу она встретила приветливее.
Чуть больше игры света и тени, немного ретуши, карандашный нажим — мягче, слишком выраженные яркие черты — прибрать, а на глазах, наоборот, сделать упор, добавить им блеска, жизни.
— Вы молодец. Творец всегда должен быть немного льстецом. Бумага не терпит правды, что бы вы на ней ни выводили. Даже в сухом деловом тексте должен присутствовать элемент художественности. Вам понятно?
Я кивнул, хотя мне было абсолютно всё равно.
— Главное не это, — продолжала она, — вы удивительно точно меня схватили…
— Я вас даже пальцем не тронул, — возмутился я и машинально спрятал руки, перепачканные грифелем, за спину.
Раздались смешки. Она улыбнулась.
— Точно поймали мой внутренний мир. Что отличает художественное произведение от бездушной копии? — она едва уловимо выделила последние слова интонацией. — Умение видеть глубже, понимать тоньше, чувствовать живые токи, исходящие от объекта. Эти токи должны пульсировать в вашем карандаше, словно он подсоединён к моему сердцу напрямую. Портрет — это кардиограмма лица, если так можно выразиться, и вы, художник, должны быть верны в движениях, иначе сердце вашего произведения даст сбой и остановится. А замершее сердце произведения непременно приведёт к забвению: и вас как художника, и меня как натурщицу…
Она усмехнулась.
— Сложновато, не правда ли?
Я снова кивнул, а она потрепала меня по волосам.
— В оставшиеся дни я разрешаю вам рисовать что вздумается. Чертежи — не ваш конёк. Вам нужно давать больше свободы, мне кажется, вы сумеете ею грамотно распорядиться.
И вот сегодня она надевала нам на руки часы. Первые часы в нашей жизни. Мои оказались совсем простенькими — на белом циферблате цифры от 1 до 12, в центре — зелёный круг. Большая стрелка на белом фоне считает трудовые смены, маленькая — не тоньше волоса (на зелёном) — дни отпусков.
— Радостная новость, — она демонстративно отшвырнула заготовленный текст и широко улыбнулась, — первое, что отсчитают ваши часы — это 28 дней каникул. Сегодня ночью поезд развезёт вас к местам отдыха!
Пожалуй, из педагогов она запомнилась мне больше других. Она была… не такой, как все. Не сумасшедшей, но и не обычной. Она оказалась не равнодушной, а знание слов «творчество» и «свобода» выгодно добавляли ей баллов в моих глазах.
Сегодня ночью, прежде чем разбудить Шало, я переосмыслил, выделил неординарных людей, вспомнил цитаты из диалогов, фразы, выбивающиеся из обычного словоговорения Таймера.