Верещали тысячи кузнечиков, и казалось, что этот неумолчный сверлящий звон и стрекот издает сама гора.
Оюна присела около ярко-красного цветка с загнутыми лепестками.
— Саранка, — сказала она. — В старину эти цветы называли царскими кудрями…
А затем с серьезным видом обратилась к саранке:
— Извини, дорогая, но придется принести тебя в жертву. Сама знаешь, так принято.
Оюна извлекла цветок из земли вместе с корневой луковицей. Отделила луковицу, очистила ее и разломила на две половинки. Одну дольку протянула Юрию. Он спросил:
— А что мне надлежит с ней делать?
— Съесть.
Он покорно положил в рот половинку луковицы и разжевал. Не так уж это было вкусно, но, во всяком случае, съедобно.
Оюна с серьезным видом съела свою половинку.
— И что же теперь с нами будет? — спросил Каштан.
— Боитесь?
— Теряюсь в догадках.
— Вот пусть пока и останется для вас это тайной.
Они пошли дальше и вскоре поднялись на вершину Алханая.
Юрий увидел дремавшее в безмолвии полуразрушенное, почерневшее от времени строение. Это и был дацан. Уцелела часть крыши с характерными для буддийских храмов изогнутыми вверх углами, три стены и узорчатый вход. Сейчас трудно было представить, что когда-то давно здесь совершались богослужения, обрядовые спектакли, гремели голоса и звуки труб…
Они молча стояли перед дацаном. Каштан думал о своеобразной архитектуре храма. Оюна — о своих предках, живших с давних времен в этом краю.
Они спустились по другому, более пологому склону. С наслаждением вдыхали ароматы цветущей степи.
Было здесь так хорошо, так привольно, что Юрий лег на траву, раскинул руки и, глядя на облака, пробормотал:
— Вот благодать-то! Что еще нужно человеку?
Каштан лежал на склоне горы и любовался широким и спокойным разворотом пространства, плавными и текучими ритмами озера и гор, радовался обилию воздуха и света.
Природа представала здесь в ясной гармонии и красоте. Хотелось вобрать, вдохнуть, впитать и эту благодатную тишь, и этот торжественный покой, и эту раздольную ширь, и эти чистые краски неба, озера, степи и гор, запахи трав, цветов, воды…
Подошла Оюна, села рядом с ним и положила ему на колени несколько синевато-сиреневых цветов на длинных стеблях.
— Что это? — спросил Каштан.
— Ая-ганга.
Он ласково положил свою ладонь на ее руку и тихо сказал:
— Спасибо, девочка.
В глазах ее мгновенно вспыхнула радость.
Секунду-другую Оюна сдерживала себя, но все же не смогла остановить порыв. Она наклонилась, поцеловала Юрия и залилась румянцем. И снова поцеловала несколько раз. Не удержался и он, стал отвечать на ее неумелые, торопливые поцелуи.
Оба задохнулись. Оюна оторвалась от него и выпрямилась. Долго не могла успокоить дыхание. Наконец застенчиво прошептала:
— Я ведь предупреждала… Ничего не могла с собой поделать. Не надо на меня сердиться, Юра.
Он рассмеялся. Поднялся на ноги и подал руку Оюне. Помог ей встать. Она жалобно сказала:
— Ноги не держат… ослабли…
— Это с непривычки, девочка.
Оюна прижалась щекой к его груди. Юрий ласково обнял ее. Она смущенно прошептала:
— Значит, ты понял, что я в первый раз целуюсь?
— Ну, конечно, понял, ласточка!
Юрий ощущал, как возрастает его нежность к этой своенравной, милой девочке, как радостно и томительно тянет к ней.
Когда вернулись в Чиндалей и Каштан вытаскивал лодку на берег, к Оюне подошла пожилая женщина и стала что-то горячо говорить по-бурятски. Оюна слушала ее молча. Что-то односложно ответила.
От озера Юрий и Оюна поднимались вместе, и он чувствовал, как она напряжена. Когда расставались у коттеджа, сказала:
— Грех… Ты знаешь, Юра, я вдруг поняла, какое это прекрасное слово, сколько в нем чувства и радости.
Помолчали. Он спросил:
— А когда ты откроешь мне тайну двух половинок, которые мы с тобой съели на Алханае?
— Скоро. Совсем скоро… До свиданья, сердце мое.
Не дано было Юрию уснуть в этот вечер. Прогулка с Оюной взволновала его и наполнила праздничным чувством. Только теперь он понял, как бесконечно дорога ему эта необыкновенная девушка, какое большое место заняла она в его жизни.
Полина со свойственной ей проницательностью угадала зарождение его чувства к Оюне. Да он и сам неосознанно шел навстречу любви. Всегда испытывал радость от встречи с юным существом, в котором столько света и чистоты. Не случайно же на фреске изобразил ее с солнцем на ладони.
Именно ей, Оюне, обязан он пробуждением творческого порыва. И в этом долге, как он теперь понял, не было случайности.
Каштан лежал в темноте. Видел в окне ночное небо с щедрой россыпью звезд. Тишина повисла над Чиндалеем.
И вдруг Юрию почудился шорох у двери. Это было странно. Может быть, забрался какой-то зверек?
Но вот раздался негромкий стук. Юрий поднялся и открыл дверь. От удивления он ничего не успел сказать. Оюна проскользнула мимо него в комнату. Каштан захлопнул дверь и оглянулся. Сердце колотилось так, что он не в силах был произнести ни слова.
— Оюна, послушай…
Она положила ладонь на его губы и прошептала:
— Ничего не надо говорить… Мне и так ужасно стыдно.
Она робко приникла щекой к его щеке. И снова шепнула:
