Дело в том, что предложение-то это, при всей его кажущейся простоте, замахивалось ни много ни мало, но на власть не чью-нибудь, а ЦК ВКП (б), который предложением этим низводился до ранга совершенно невнятной организации, подчинённой непонятно какому органу.
Предложения такого калибра обычно, конечно же, должны были заранее согласовываться со Сталиным. И вдруг — такая инициатива. И без согласования со Сталиным.
Ведь Микоян (я так его понял) подразумевает, что предложение это не согласовывалось предварительно со Сталиным.
А кто ему об этом сказал? Берия? Молотов?
Кто-нибудь считает их наивными людьми?
Момент второй.
Молотов говорит о том, что Сталин находится в прострации, ничем не интересуется и тому подобное.
Но это только слова Молотова. Никто другой, как можно это понять из рассказа Микояна, Сталина с вечера 29-го не видел.
Между тем, вот Микоян описывает далее вечер 30 июня и их приезд к Сталину. И, как это ни странно, ничего о прострации Сталина фактически не упомянул. И о том, что Сталин ничем не интересуется, не упомянул тоже.
Иными словами, описание Микояном Сталина в той ситуации, когда они к нему приехали 30 июня, ничем фактически не подтверждает слова Молотова.
Посмотрим еще раз. Вчитаемся повнимательнее.
Обратим внимание на такое слово — «спокойный».
И одновременно.
Странный вид. А чем странный?
Глаза блестят? Или взгляд, наоборот, потухший? Затравленный? Мечется по комнате? Или, наоборот, не может шевельнуть рукой?
Так чем же странный-то у него вид, а? Хотя бы слово об этом. В пояснение, так сказать.
Тем более, если сам только что упомянул о том, что Сталин вполне себе СПОКОЕН.
Не стал Микоян углубляться в пояснения. Не стал добавлять ничего более конкретного вдобавок к туманному «странный».
Видно, что Микоян очень старается здесь подтвердить как-то слова Молотова своими личными наблюдениями. Только нет у него ничего для этого. Иначе обязательно упомянул бы.
Верен себе остался Анастас Иванович. И традиционно умён.
И хрущёвские рассказы про испуганного Сталина опровергать не захотел. И не захотел становиться посмешищем в глазах своих бывших коллег по власти, рассказывая о сталинском страхе.
Странный вопрос. Чем странный?
Сталин обычно в Кремле появлялся ближе к вечеру. Во всяком случае, именно тогда в его кабинет начинали проходить люди. Эти же приехали к нему на дачу примерно в это же самое время.
Так почему странный?
И почему он должен был их созвать? В связи с чем? С тем важным вопросом, с которым они к нему пришли?
Так ведь подразумевается в рассказе Микояна, что Сталин об этом вопросе ничего не знает.
По-моему, здесь Микоян невольно проговорился. Обмолвился таким образом, что становится ясно его собственное невысказанное мнение о том, что с вопросом такой важности Сталин должен был сам их вызвать. То есть засветил свою догадку о том, что Сталин прекрасно знал о том, с чем к нему приехали его «бояре».
Микоян ведь тоже не был наивным человеком. Знал он прекрасно (член ЦК с 1923 года) манеру Сталина «готовить вопрос».
Давайте-ка вспомним ещё раз, как описывал адмирал Исаков эту самую привычку Сталина.
…Когда же у него было ощущение предварительное, что вопрос в генеральном направлении нужно решить таким, а не иным способом, — это называлось «подготовить вопрос», так, кстати, и до сих пор называется, — он вызывал двух — трех человек и рекомендовал им выступить в определенном направлении…
Так. А кто у нас последним разговаривал со Сталиным? Один на один?
Думаю, понятно, кем были эти двое в эпизоде, описанном Микояном.
Я имею в виду Молотова и Берию.
Да, конечно же, были они голосом самого Сталина.
Подтверждает это также и одна странность в описании визита членов Политбюро на дачу Сталина. В описании этом, как у Хрущёва, так и у Микояна, отсутствует один существенный элемент декорации.
У них получается примерно так. Приехали незваные, без приглашения. Зашли в дом, открыли дверь, там Сталин. Который очень их приходу удивился. «Что это вы, ребята, без звонка, а у меня и холодильник пустой».
Вроде так получается.
Но во всей этой житейски обыденной картинке диссонансом звучит небольшой и совершенно частный вопрос.
А охрана?
Микоян описывает нам сталинское удивление, которое он явственно углядел у него на лице.
Между тем, вспомним адмирала Исакова.
