«Моральный надлом» вряд ли мог произойти с человеком, являющимся воплощением силы воли. Ведь, как не клеймите его, по делу или без дела, но волевых качеств его отнять у него нельзя. Злая это была воля или ещё какая — но была это воля силы совершенно незаурядной.
Да, безусловно. Сталин не мог не испытывать самые разные человеческие чувства. В том числе, и горе. И растерянность. Но в том-то и дело, что обычно он достаточно быстро брал себя в руки. Заставлял себя. Переламывал себя.
Что делать в ситуации самой проигрышной и безнадёжной?
Да то же делать, что и всегда. Бороться. Не сдаваться. Драться.
Действовать.
Вот как вспоминал маршал Голованов реакцию Сталина на один из самых тяжёлых моментов в его жизни.
…Как-то в октябре (1941 года — В.Ч.), вызванный в Ставку, я застал Сталина в комнате одного. Он сидел на стуле, что было необычно, на столе стояла нетронутая остывшая еда. Сталин молчал. В том, что он слышал и видел, как я вошел, сомнений не было, напоминать о себе я счел бестактным. Мелькнула мысль: что-то случилось, страшное, непоправимое, но что? Таким Сталина мне видеть не доводилось. Тишина давила.
— У нас большая беда, большое горе, — услышал я наконец тихий, но четкий голос Сталина. — Немец прорвал оборону под Вязьмой, окружено шестнадцать наших дивизий.
После некоторой паузы, то ли спрашивая меня, то ли обращаясь к себе, Сталин также тихо сказал:
— Что будем делать? Что будем делать?!
Видимо, происшедшее ошеломило его.
Потом он поднял голову, посмотрел на меня. Никогда ни прежде, ни после этого мне не приходилось видеть человеческого лица с выражением такой страшной душевной муки. Мы встречались с ним и разговаривали не более двух дней тому назад, но за эти два дня он сильно осунулся.
Ответить что-либо, дать какой-то совет я, естественно, не мог, и Сталин, конечно, понимал это. Что мог сказать и что мог посоветовать в то время и в таких делах командир авиационной дивизии?
Вошел Поскребышев, доложил, что прибыл Борис Михайлович Шапошников, Маршал Советского Союза, начальник Генерального штаба. Сталин встал, сказал, чтобы входил. На лице его не осталось и следа от только что пережитых чувств. (выделено мной — В.Ч.) Начались доклады.
Получив задание, я уехал…
Думаю, не ошибусь, если предположу, что короткая пауза, взятая Сталиным в повседневном аврале самых разных дел в условиях постоянного и всё время растущего кризиса, вызвана была не чувствами, конечно же. Что «неправильными», что «правильными».
А интересами дела, в том виде, в каком он его понимал.
Что это было за дело?
Ну, наверное, самое важное, что надо было сделать в той обстановке. Сделать как можно быстрее.
Каждодневное затыкание дыр было тогда необходимо, конечно. Но одновременно суета эта не могла, естественно, позволить сосредоточиться на главном. Тем главным, что вызревало изо дня в день, и чем дальше — тем сильнее. И наконец назрело настолько, что откладывать стало невозможно. Потому что от решения некоторых вопросов зависело тогда уже, без преувеличения, всё. А для того, чтобы обдумать их всесторонне и взвешенно, необходимо было хотя бы несколько часов побыть в тишине. Не та была тогда обстановка, чтобы в спешке принимать фундаментальные решения, которые пришлось бы через неделю переиначивать.
Такими вопросами являлись тогда, конечно, вопросы организации военных усилий государства.
Необходимое пояснение.
