Возвращаемся в машину, летящую сейчас по ночной Москве в Наркомат обороны. И добавим сюда размышления Жукова о том, что передаваемая В ТОТ МОМЕНТ директива может не успеть…
Иными словами, мы с вами видим в изображении Жукова следующую картину. Военное руководство сделало всё, что от них зависело. Директива (не по их вине) была утверждена Сталиным СЛИШКОМ ПОЗДНО. И, хотя, пока они едут в машине в наркомат, директива передаётся уже в войска, она может запоздать.
Перечитайте этот эпизод.
Я думаю, что нигде ничего не сказал сверх того, что сказал маршал Жуков.
Дальнейшее известно.
Я открываю первый том сборника «Приказы народного комиссара обороны СССР (1937–1945)» [6] и читаю документ номер 121. Эта та самая директива, текст которой привёл в своих воспоминаниях маршал Жуков.
Читаю скорбные слова, приведённые в примечаниях к ней.
Кстати, вот вам одно из многих подтверждений того, что жуковское описание этих событий является краеугольным основанием исторических знаний о начале войны.
Но вернёмся к изложению маршала Жукова.
Есть в нём одна странность, трудноуловимая на первый взгляд.
Достаточно подробно рассказывая о событиях того судьбоносного вечера, он нигде не упоминает о времени, когда они происходили. О времени в самом примитивном понимании этого слова. О часах и минутах.
Описание вечерних и ночных событий 21 июня 1941 года он начинает со звонка генерала Пуркаева. То есть, с этого звонка пошёл в его изложении отсчёт неумолимо надвигавшихся событий.
Логично было бы ожидать от него указания на время, когда позвонил ему Пуркаев. Особенно учитывая, что рассказ ведёт военный человек, хорошо понимающий цену точного знания времени события. К тому же, говоря о факте, с которого он и начинает свой рассказ.
Вот ведь, звонок Кирпоноса о втором перебежчике он обозначил по времени относительно точно — около 24 часов. И свой последующий звонок Сталину в 00.30, он назвал тоже точно.
Но помилуйте. Время, названное им, относится к событиям более поздним, не имевшим уже отношения к самому главному, ко времени принятия решения о направлении в войска директивы. Иными словами, для событий достаточно второстепенных он время указывает. Для событий наиважнейших слов о времени у него не находится.
Вот смотрите.
Ему звонит генерал Пуркаев.
Когда?
Жуков пишет:
Однако, вечер, это может быть — 17 часов. Это может быть — 23 часа.
Так когда?
Молчание.
Обычная невнимательность автора?
Но автор — человек военный и понимает, повторю, цену точного знания времени события…
Ну, хорошо. Давайте допустим, что это я так злопыхательски придираюсь к автору мемуаров.
Читаем дальше. Жуков звонит Сталину. Сталин велит приехать через 45 минут.
Нет, это что-то уже совсем невероятное. Через сколько минут им надо приехать, Жуков помнит и передаёт с точностью. Но вот, во сколько он и Тимошенко приехали к Сталину, он не указывает снова. Получается, что опять где-то в том же самом диапазоне, между 17.00 и 23.00.
Дальше.
Ватутин выскакивает из кабинета Сталина и летит передавать директиву.
Вопрос тот же. Скучный.
Сколько в этот момент показывали часы? Большая стрелка и маленькая стрелка.
Снова — молчание.
Тимошенко и Жуков выходят из кабинета Сталина.
В котором часу?
Неизвестно.
Едут в наркомат.
Приезжают.
Когда?
Теперь Жуков, наконец, отвечает.
Такой вот ответ.
Стемнело. Давно. И день заканчивался.
День, вообще-то заканчивается, строго говоря, около 24 часов.
Правда, и про 23 часа можно сказать так же. И про 22 часа.
Если говорить применительно к чисто литературным вздохам под луной.
И только после звонка генерала Кирпоноса мы начинаем, наконец, ориентироваться в точном времени событий. С 24 часов.
Поэтому задам я ещё один вопрос.
А вам не кажется, что великий полководец, рассказывая о вечере 21 июня 1941 года, умышленно не стал давать к рассказанному абсолютно никакой, даже приблизительной, привязки по времени?
Вопрос не так мелок, как может показаться на первый взгляд. Потому что, напомню ещё раз о том, что мемуары Жукова лежат в основе представлений современной исторической науки о начале Великой Отечественной войны.
Так в чём же дело?
