— Откроешь для меня бутылки, Джонни? — сказала она, садясь на софу. — А потом налей мне в бокал. Подожди, я покажу тебе, как я люблю. — Она взмахнула ресницами и снова улыбнулась. — Чтобы ты знал в следующий раз.
Комната была полна ароматом ее духов, тяжелого сладкого муската. Я подал ей бокал дрожащей рукой мо она потянулась ко мне и приложила стакан к моим губам.
— Попробуй, Джонни, — прошептала она, — тогда ты действительно узнаешь, как я люблю.
Я сделал глоток, и алкоголь обжег мне горло. Я начал кашлять, а она стояла надо мной, держась за бедра, и смеялась.
— Вижу, ты никогда прежде не пробовал алкоголь, — сказала она. Сев на софу, она взяла бокал:
— А теперь подойди, Джонни, и расскажи, Что еще ты никогда не пробовал. Чтобы я знала, чему научить тебя.
Я сел рядом с ней, зачарованный взглядом ее голубых глаз и ее возбуждающим ртом.
— Смотри, — сказала она, пробежав пальцем по шраму на моей щеке, — ты похож на молодого буйвола.
Она вновь улыбнулась этой своей улыбкой, и мне захотелось схватить ее, прижать, целовать.
— Такой невинный и такой красивый, — сказала она задумчиво, поднося бокал к моим губам.
Она встала и поставила пластинку. Это был Глени Миллер «Серенада лунного света». Я пил мартини и смотрел, как она движется по комнате в такт музыке.
— Это моя любимая, — сказала она, когда музыка кончилась.
Она стряхнула с волос сетку и гибко потянулась всем телом.
— Тебе нравится, Джонни, — спросила она, наливая еще мартини.
— Очень, — сказал я, глядя, как покачиваются ее бедра, когда она вновь подошла и поставила пластинку. Она повернулась и посмотрела на меня. Потом выпила мартини и швырнула бокал в камин. И вновь начала танцевать. Только на этот раз она расстегивала платье, постепенно подходя ближе ко мне. И подойдя вплотную, она вдруг сбросила его на пол.
Она была бела как снег в пурпурном шелковом белье, и я понял, что пропал. Она села рядом со мной и медленно начала снимать мою одежду, все, кроме галстука.
— Так, и что же мы теперь будем делать? — игриво притянула она меня к себе. Я до сих пор помню ее запах: густой мускатный аромат, немного — джин и ее собственный запах кожи. И я погрузился в этот запах, в ее тепло, чудесную женственную мягкость. И не мог больше ждать.
В этот первый раз я взорвался почти мгновенно, но потом она научила меня, как заниматься любовью с женщиной.
— Ты способный ученик, Джонни, — сказала она. — Я буду помнить тебя. Хотя до сих пор не знаю твоего полного имени.
Сознание мое было затуманено алкоголем, ее запахом и моим первым сексом в жизни, и я вдруг промямлил мое полное имя: «Джонни Леконте».
Она смотрела на меня широко открытыми глазами. Потом вдруг засмеялась, закинув голову. Я смотрел на нее с изумлением.
— Вот это потеха! — наконец сказала она. — Это просто невероятное совпадение. Так ты Леконте? Я знаю, что Арчер Кейн даже поменял фамилию, когда женился на этой француженке, а потом у него родился сын. Так это ты? Джонни Леконте?
Мое сердце упало, но я смотрел на нее все еще не понимая.
— Ну, конечно, — воскликнула она со смехом, — ты же не знаешь, кто я. Мой юный буйвол, я — Шанталь О'Хиггинс. Я была второй женой Арчера. И матерью этого проклятого выродка Джека.
Я схватил мои вещи и бросился к двери, даже не оглянувшись на нее. Она все еще смеялась, словно это была самая лучшая в мире шутка.
Той же ночью я ушел из отеля и утром, соврав о моем возрасте, благополучно записался в Морской флот. Но каким-то образом я чувствовал, что история с Шанталь О'Хиггинс для меня не закончилась.
Я многое узнал за то время, пока служил в Военно-Морском флоте, но познания мои касались в первую очередь премудростей ведения боя, людей на войне, жизни и смерти, — далеко не книжные знания.
Я прослужил два с половиной года на эскадренном миноносце в южной части Тихого океана. К сожалению, мне пришлось отказаться от мечты о Средиземноморье.
Мне было несложно привыкнуть к военным условиям. Ведь я провел большую часть жизни, защищаясь от нападений. Во мне все еще было прекрасно развито чувство опасности. Кроме того, годы, проведенные на Гавайях, сделали из меня первоклассного моряка. Я знал океан, его особенности.
Но это не означает, что я ничего не боялся. Я был бы дураком. Когда я наводил орудие на врага, который был в нескольких сотнях ярдов от меня, знакомый металлический привкус страха неизменно появлялся во рту. Война — это тяжелое занятие, но я познал, что такое дружба моих товарищей по оружию в этом страшном деле. Я научился, как нужно жить с людьми, как принимать дружбу и платить тем же. Я, наконец, стал более цивилизованным человеком, хотя еще и не гражданином мира, конечно. Я сомневался в том, что вообще способен на это. Психологи говорят, что характер человека формируется до наступления половой зрелости. Значит, моя жизнь была безнадежно испорчена.
