- На вас-то мне может быть и наплевать, - Градов щурит глаза, пускает кольца дыма в потолок,- но игры ваши дурацкие я терпеть не буду. И если я выясню, что это вы причастны к убийству Коха и Виктора Борисовича, что это вы на меня покушение устраивали таким идиотским способом, что это вы бедного Колю запугиваете, я клянусь тебе, - Максим встал, вплотную подошел к Владимиру, - я все сделаю, чтобы посадить тебя. Когда вы только успели спеться, голубки? Тебе ведь как всегда, назло мне, именно она понадобилась. Тебе покоя не дает, что я лучше тебя, что у меня все лучше. Зачем она тебе понадобилась? Ты ведь не любишь ее, ты просто ее используешь!
Владимир отшатнулся, побледнел, улыбнулся криво.
- Макс, ты что, с ума сошел? Не понимаю, что ты мелешь? О чем ты?
- Ах, не понимаешь? Шут гороховый! Может быть, она нам все объяснит, - Максим отталкивает Володьку, распахивает дверь в спальню. - Выходи, Полина, я знаю, что ты здесь. Полина!
Это была не Полина.
В комнате становилось все темнее и, когда свет проезжавших машин создавал на стенах причудливые тени, Николай подходил к окну и застывал, отражаясь в стекле, и словно пытался разглядеть что-то между плотно сплетенными ветвями старого клена. Гулким железным скрежетом отзывался старый лифт в подъезде, нарушая тишину, и Николай вздрагивал, всматриваясь в черноту окна. Как часто долгими одинокими ночами вспоминал он другую ночь, навсегда лишившую его счастья, как часто плакал беззвучно, звал из бесконечной черной пустоты ту, кого он так любил и кого оставил в той далекой таежной мгле.
Уже совсем стемнело, когда они пришли в лагерь. Он ввалился в палатку, с трудом разделся, снял сапоги, и лег, обняв ее, уткнувшись лицом в теплое плечо, в мягкие волосы, пахнувшие травой и летом. Она проснулась, спросила шепотом: «Что ты, Коленька?» Он заплакал. Она все спрашивала: «Что с тобой, Коля, что с тобой?» И от прикосновения ее рук, от звука родного голоса, рыдания еще сильней перехватывали горло. «Коля, Коля, - шептала она, - что случилось?» «Медведь, медведь…» - всхлипывал он. Он хотел рассказать с самого начала – как они шли, как встретили медведя, как ранили его, бежали за ним, как встретили лесника и убили… убили человека…, но только этот образ – образ медведя – раненного, рычащего, притаившегося в темноте, почему-то наполнял его сознание, и только это слово – «медведь, медведь…» - произносил он, чувствуя как слаб, как беспомощен. «Вы нашли медведя? – спросила она. – Убили его, да? Тебе страшно стало?» - он прижимался лицом к ее рукам, ища в них утешения, и не мог ничего рассказать. Ужас охватывал его с ног до головы, сковывая все тело. «Тихо, тихо, не бойся, не бойся…» - она все шептала, обняв его, покачивая, убаюкивая: «Не бойся, бедный мой, хороший, мишка косолапый, спи, спи…» Он уснул под этот тихий шепот, прижавшись к ней, воспоминания больше не мучили его. Ему снилась она, наклонившаяся над ним, улыбающаяся: «Коля, Коля…»
Он проснулся словно от толчка. Солнце светило в откинутый полог палатки. Нины не было. Пташка ранняя, побежала на ручей умываться, подумал он. Все, что произошло вчера, казалось тяжелым сном. Может, и не было ничего, с надеждой подумал он. Нет, было,- болью стукнуло в висок. Он вышел из палатки. Только-только рассвело, и в лагере стояла тишина – все еще спали. Пели птицы, солнце просвечивало сквозь листву. Он взял полотенце и пошел вслед за Ниной на ручей. Ручей был в самой чаще, тропинка, которая вела к нему, сначала недолго петляла в узком темном коридоре между деревьев и кустарника, затем полого спускалась к каменистому берегу ручья.
Он думал, что сразу увидит ее на том месте, где они обычно умывались. В этом месте ручей образовывал небольшое озерцо, окруженное большими валунами, и Нина обычно сидела на одном из них, расчесывая свои длинные русые волосы. Но сейчас ее не было. Он позвал: «Нина, Нина!» Она не отзывалась.
Наверное, снова цветы нашла, или малину, сладкоежка, подумал он, оглядываясь. Он ждал, что сейчас увидит ее милое улыбающееся лицо. Нина! Ниночка! Но она не отзывалась, было очень тихо, казалось даже птицы приумолкли.
Он прошел вдоль ручья вверх. Здесь уже начинались густые заросли кустарника. Деревья стояли плотной стеной. Он вдруг почувствовал беспокойство. Вернулся к озерцу.
Ее полотенце и пакетик с мылом, зубной пастой и щеткой лежали на земле, у самой воды. Он снова огляделся, поднял полотенце и пакет, хотел положить на валун, и тут же одернул руку. Алое пятно крови, сквозь которое просвечивал бархатно-зеленый мох, было подсвечено неярким утренним солнцем. Его сердце бешено заколотилось. В глазах потемнело. На подгибающихся ногах он шагнул вперед – вот еще кровь, вот еще, и вот, и вот! Словно загипнотизированный, не отрывая глаз от алых, горящих на солнце пятен он шел и шел. И вдруг ему послышалось глухое булькающее рычание где-то сбоку, в кустах, он прислушался, холод пробежал по его спине. Ему показалось, что он явственно услышал треск ломающихся сучьев.
И снова стало тихо.
