Рабочие поют, громко кричат, зовут друг друга, насмехаются над подмастерьем со сваливающимися с ног стоптанными башмаками, который переходит от лестницы к лестнице, поднося им флягу с вином, штукатурку или кирпичи. Беранже адресует ему дружескую улыбку, потом предается мечтам, созерцая уже сделанную работу: было пробито пять окон, дуги свода надстроены, двойная перегородка из кирпича почти закончена, и там, по бокам от нее, засаленные столбы получили прекрасный белый слой штукатурки. Его мечта мало-помалу приобретает конкретные формы. Его церковь вновь обретает былое великолепие прошлых времен. У него по коже пробегает озноб при одной только мысли о цене, уплаченной за то, чтобы добиться этого. Но мгновение спустя он ободряет себя, говоря, что он это делает во имя прославления Бога, и, если ему было бы суждено умереть в грехе, Бог лично бы взял его душу в свои руки, чтобы утешить, памятуя о своих собственных муках на кресте. Такими мыслями он обязан Желису. Беранже регулярно видит его, но все еще отказывается исповедоваться.
Он замечает на пороге церкви Мари, стоящую в лучах солнца. Она прибавляет ему счастья, давая прочное и уверенное чувство полноты посреди этой радостной стройки. Она делает ему неприметный знак рукой, потом исчезает в порхании юбок. Бот входит следом. Он несет в руках планы и небольшой портфельчик, вид у него важный.
— Кастекс делает прекрасную работу, — говорит он, обращаясь к Соньеру.
— Вы видели аббата Будэ?
— Я возвращаюсь от него.
— Ну и?
— Вот последние изменения, которые он желает внести в украшение церкви.
Бот раскрывает портфельчик,' вынимает из него кипу бумаг и вытаскивает из нее одну, которую он передает для изучения аббату. Это черновой набросок большой фрески «Придите ко мне…» Разные персонажи окружают Христа. Они представляют собой страждущих и больных, собравшихся на священной горе в надежде на то, что их излечит Иисус.
— Что это за гора, что изображена слева? Это уже больше не гора Пик, — удивляется Беранже.
— Нет, он заменил ее пейзажем с видом горы Руле. Он хочет, чтобы в правой части рисунка было сходство с пальцем Серберу. Что же касается сумы раскаяния, он ее слегка опустил к подножию горы.
Неловко изображенная сума расположена под цветущим кустом. Она также гораздо больше по размеру, чем та, что они нарисовали сначала. Беранже констатирует, что другие детали также были изменены кюре из Ренн-ле-Бэн. Он не понимает больше смысла послания. У Будэ в голове есть мысль, но какая?
— Хорошо, — говорит Беранже. — Я сейчас же напишу Жискару, чтобы он приступил к необходимым изменениям.
Бот усаживается на скамью и наблюдает за рабочими. Беранже снова погружается в свою мечту. Солнце, подернутое дымкой в этот полдень, окутывает нежным оранжевым светом главный алтарь. С каждым ударом зубила на пол сыплется штукатурка, которую тотчас же уносят сквозняки. С каждым мигом церковь преобразуется. И постепенно душа Сиона растет в этом новом теле.
— Послание будет начертано в церкви, — говорит Беранже, раскладывая наброски. — Вот статуи и рельефные изображения крестного хода, большая фреска… Будэ внес в нее столько изменений, что стало невозможно определить место, где я сделал свою находку.
Желис слегка наклоняется вперед, скрестив руки, словно прилежный ученик, который не хочет упустить ни слова из объяснений учителя. Беранже пытается понять выбор, сделанный кюре из Ренн-ле-Бэн, показывает ему детали, возвращается назад, сравнивает одного персонажа с другим, но ему не удается найти связующую нить. Будэ не дал ему объяснений. Один их ходов, ведущих в подземелье, вероятно, должен находиться под горой Руле. Может быть…
Прошли часы. Подвешенная на плетеной веревке лампа со стеклом с прорезями раскачивается, словно от дуновения ночного ветра, который проник в комнату. Она пробуждает на блестящей поверхности стола мимолетные тревожные отблески. Желис снова достал манускрипты, найденные Соньером в вестготском столбце. С тех пор как он хранит их, он больше не спит, проводит свои ночи за их переводом и предается размышлениям на протяжении целых дней, как это делал раньше Беранже. Однако, в отличие от последнего, он не думает о золоте.
— Мне кажется, что я что-то нашел на маленьком манускрипте с притчей о колосьях и субботе, — говорит он серьезно.
— Но нам уже известен его секрет.
— Там есть другой, и я думаю, что Будэ знает об этом.
Он кладет указательный палец поверх текста на любопытную идеограмму, образованную из трех знаков:
потом переводит латинский текст, в котором иногда появляются греческие буквы:
