Это только что появившийся Буа, этот соперник, со злым взглядом и, как всегда, ироничный и некстати. Тот, которому Беранже охотно сломал бы несколько ребер. Аббат ему платит тем же взглядом. Одним разом все темные мысли, роящиеся в его голове, улетучиваются, и в нем не остается ничего другого, кроме чувства ревности.
— Решительно, вы появляетесь всегда в тот момент, когда этого совсем не желаешь.
— Боже! Я не знаю, что вам ответить, отец мой. Неужели я вам помешал слушать исповедь нашей подруги?
— Это уже слишком!
Он берет своей рукой Буа за плечо. Его хватка груба, большой палец глубоко впивается в плоть. Он заставляет его повернуться вокруг своей оси. Другой рукой он хватает его за руку, выкручивает ее. Жюль Буа вскрикивает.
— Эй, вы, оба! Достаточно.
Эмма разделяет их.
— Таким ли образом ведут себя мои друзья? Драться передо мной как простые погонщики быков! Это все твоя вина, Жюль. Тебе только и следовало, что оставаться в Париже. Здесь мне нужен мужчина. Настоящий мужчина! Ты понимаешь…
Ребенок, которого мать отшлепала бы по попе при всех, не испытал бы большего унижения, не был бы убит больше, чем Жюль. Он медленно отступает назад, опустив голову, спотыкаясь о выступающие на поверхность камни. Под мало выражающим сочувствие взглядом Эммы он кажется полностью заслужившим свои невзгоды. Наконец он отворачивается и удаляется большими шагами в сторону замка.
— Ты была с ним более жестока, нежели я сам смог бы быть когда-либо по отношению к нему, — шепчет Беранже.
— Жестока с Жюлем? Сразу видно, что ты не знаешь ничего о страсти, которую он питает ко мне, он полностью покоряется мне. Он смог бы убить себя, если бы я его об этом попросила.
Немного смущенный и взволнованный, Беранже завладевает рукой Эммы, осознавая внезапно, что бесполезно бахвалиться перед такой женщиной, полной хитрости, коварства и силы воли, скрывающихся под маской ребячества и нежности. Она способна захватить в свои сети всякого мужчину.
— Пошли назад, — говорит она внезапно. — Мои гости вскоре должны прибыть, и я не хотела бы, чтобы их встретил этот плакса Жюль.
Затерявшись на черных склонах холма, Гасконские кадеты[62] продвигаются вперед гуськом. Под предводительством своего президента, Жоржа Леига, они приходят в неописуемый восторг при виде двух далеких башен замка, освещенных многочисленными светильниками. Несмотря на усталость — они провели день в исследовании берегов Тарна и пещер Даржилаиа, — кадеты поют и смеются, думая обо всех тех приятных вещах, которые их ожидают в этом орлином гнезде. Еще несколько сотен метров, и их мукам придет конец.
Десять часов. Эмма начинает проявлять беспокойство. Кто-нибудь видел их? Ее крестьяне, отправленные в разведку, вернулись не солоно хлебавши. Она наклоняется над низкой стенкой на террасе, пытается безрезультатно прощупать взглядом сумерки, вздыхает от нетерпения, возвращается назад к огромному столу, усыпанному яствами, берет Беранже и Илью под руки, подводит их к стенке и делится с ними своим беспокойством:
— С ними что-то случилось… Несчастный случай, может быть?
— Нет, они находятся совсем рядом, — отвечает Илья.
— Ах, мне хотелось бы в это верить.
И она переносит свой взгляд на долину Люменсонеск, маленькой речушки, в которой она любит купаться. Когда она снова наклоняется, начинают звонить колокола. Это столь долгожданный сигнал. Они приближаются. Тогда она бежит к подъемному мосту, где слуги зажгли бенгальские огни.
— Я хочу один, — говорит она. — Дайте мне один!
— Но это опасно, мадемуазель.
— Dona-me un о te fiqui un pic sul nic! — говорит она, смеясь.
«Дай мне один, или я тебя тресну по носу». Когда его любовница говорит таким образом, бесполезно спорить. Мужчина выполняет приказание.
— Он прав, — говорит в свою очередь Беранже, пришедший встретить посетителей совместно с другими приглашенными, — это опасно.
— Это ты хочешь получить по носу? — прыскает она со смеху, сама зажигая фитиль бенгальского огня.
Тотчас же ее окутывает слабый красный свет. Она смеется сильнее. Она бежит навстречу гостям. Те, в свою очередь, стоят неподвижно при виде ее. Их королева. Королева ночи, вся окруженная красным ореолом. Подобно падающей звезде, она летит к ним, грациозно склоняется в поклоне перед Жоржем Леигом, прежде чем тихонько вскрикнуть.
— Ваша рука! — восклицает Леиг.
— Нет, ничего страшного, — говорит она, спохватившись.
Однако рука ее обожжена; она почернела. Эмма пытается улыбнуться.
— Быстрей, надо ее обработать, — вскрикивает какая-то женщина.
— Ничего страшного, — говорит она снова, мужественно и твердо стоя на своем, — займемся сначала нашими бедными друзьями[63].
Ее хотят перенести в дом. Она отказывается от всякой помощи, переходит одна и впереди всех через подъемный мост и падает в объятия Беранже.
— Эмма! Эмма, твоя рука. Илья!
Илья прибегает на зов. Быстрый осмотр руки успокаивает его. Нет ничего серьезного. Он уводит ее в свою комнату, прикладывает мазь на раны и забинтовывает руку.
— Через несколько минут боль совсем утихнет, и вы не будете больше мучиться.
— Мне все равно…
