Вдруг сразу после того, как стенные часы пробили двенадцать ударов полночи, она слышит, как открывается дверь кухни, потом раздаются тихие голоса и шепот нескольких человек, затем она слышит стук закрывающегося сундука и затем голос Беранже.
— Мари!
— Да, — говорит она, показываясь на пороге своей комнатенки.
Перед настежь открытой дверью стоят двое мужчин, которых она не знает, несомненно, крестьян. На них одежда из запачканного бархата и береты.
— Будэ умирает. Я отправляюсь в Акс. Скорей принеси священное масло, достань мои одеяния для церемоний и положи их в большую дорожную сумку вместе с молитвенником.
Мари озадачена: Будэ собирается умирать! Вещь, которая кажется ей необъяснимой, но эта новость успокаивает ее. Она видит в этом перст Божий.
— Мари?
— Я иду уже! Я иду, — отвечает она, отправляясь бегом исполнять приказания Беранже.
Как только весь необходимый багаж собран, Беранже занимает место на двухколесной телеге посетителей, и она исчезает в ночи. Мари остается стоять на пороге дома, испытывая при этом некое притупление всех чувств и одновременно блаженное состояние, которые парализуют работу ее мозга. Потом она направляется в церковь, бросается к подножию креста и с силой вырывает молитвы из своей груди, наполненной надеждой, которая все увеличивается в размерах и готова уже задушить ее.
Телега медленно продвигается вперед по извилистой дороге. Они должны скоро выбраться из ущелья. Рядом находится река Од, которую они едва слышат, так как звук ее сливается со звуком крутящихся колес и она теряется где-то в глубине ночи, говорит им совсем тихо: «Поторопитесь, поторопитесь, жизнь старого человека утекает быстро».
Они не могут двигаться быстрей. Один из мужчин идет пешком и освещает дорогу своим фонарем, другой управляет лошадьми, которых обычно используют для пахоты. Они вздыхают с облегчением, когда горы смыкаются сзади за ними, потом возобновляют разговор после развилки, ведущей в Акс.
— Он всегда сожалел о своем приходе; он говорил даже: «Я оставил там свою душу», — говорит первый.
— Что до нас, то мы утешали его, как могли. Но мне кажется, что он предпочитал свои книги нашему присутствию, — добавляет второй.
— Он портил свои глаза днем и ночью. Уж это-то мы можем подтвердить! У него были не только христианские книги; вы знаете, такие книги, которые читают наоборот, начиная с конца, написанные так, как бы это получше сказать, словно мухи там нагадили.
— Мне кажется, что ему тогда хотелось, чтобы друзья проведывали его время от времени. Вы были друзьями?
— В былые времена, — глухо отвечает Беранже.
— Однако он потребовал именно вас.
— Он сказал: «Мне нужно увидеться с Соньером».
— А мы даже не знали, кто вы такой.
— Тогда он напомнил нам вашу историю с епископством.
— И мы вспомнили обо всех этих статьях, что печатались в газете «Неделя религии в Каркассоне».
— И обо всех этих россказнях.
— И о миллионах!
— Я похож на миллионера? — спрашивает Беранже.
— Нет, — отвечают разом оба крестьянина.
— Хорошо, этим все будет сказано. А теперь читайте молча «Отче наш», пока мы не доберемся до места.
«Отче наш», повторенного шесть раз, оказалось достаточно, чтобы преодолеть последние тысячи метров, которые отделяли их от дома семейства Будэ, в который священник из Ренн-ле-Бэн удалился, когда наступило время уходить на покой.
Дверь отворяется. Выходят женщины, чтобы встретить их. Тотчас же они окружают Соньера, стискивают его и толкают внутрь дома. Аббат отдает себя в их распоряжение. Общая зала. Около камина столпилось с десяток женщин с малолетними детьми на коленях или на руках. Молчаливые мужчины сидят, положив локти на стол среди беспорядочно стоящих на нем бутылок, стаканов, хлеба и сыров. Вся семья в сборе. Увидев кюре, одна из женщин начинает шевелиться, крестится и шепчет что-то на ухо соседке, которая, в свою очередь, передает услышанное другой. Тотчас же, как только слова были переданы всем присутствующим женщинам, по знаку самой старой из них они встают и начинают суетиться в зале, потом во всем доме, занавешивая зеркала, переворачивая котелки, кастрюли и все блестящие вогнутые предметы. Они выливают все жидкости из сосудов и прячут посуду.
Беранже вздыхает. Из суеверия они боятся, что душа Будэ, покидая его тело, задержится у своего собственного отображения или утонет в какой-либо жидкости.
— Сюда, отец мой, — говорит одна из них.
Она проводит его. Они поднимаются на этаж. Запах медикаментов ударяет ему в нос, когда он входит в комнату умирающего. В какой-то миг он остается стоять неподвижно перед кроватью, освещенной свечами и окруженной бабками, бесконечно перебирающими четки, на концах которых болтаются крестики из воска. Их взволнованный шепот становится все громче при виде Беранже. Кто-то приносит ему его вещи. Он облачается в свой наряд для церемоний и говорит:
— Оставьте нас.
При звуке его голоса шелест юбок и стук сабо раздаются возле кровати: женщины крестятся, всхлипывают, потом выходят.
