Беранже проходит вперед. Будэ открывает глаза. Он похож на тряпичную куклу, пожелтевшую с годами и изъеденную молью. Тысячи морщин прибавились к тысячам других, которые одолевали его лицо уже тогда, когда он еще проживал в Ренн-ле-Бэн. Слюна течет вдоль подбородка, глаза блестят, потом тускнеют и снова блестят. Он закрывает их. Потом опять открывает.
— Ну, вот, наконец, и ты, — говорит он голосом, неожиданно сильным для его состояния.
— Вот и я…
— Я боялся, что ты припозднишься. Через несколько часов, несколько минут, может быть, я уже не буду знать, где находятся мои мысли, где находится моя память.
Воспоминание о прошедших годах возвращается к нему, и его глаза принимают выражение жалости к самому себе и к Беранже, который провел все это время бок о бок с ним, разделяя с ним тайны и грехи. Он шевелит губами, взывая еле уловимым голосом о поддержке к Господу. Потом, заметив, что Беранже смотрит на него взглядом, полным соучастия, он продолжает более громким голосом, почти агрессивно:
— К чему плакать над своим прошлым, а, Соньер? Что сделано, то сделано. Хотеть, чтобы тебя немного любили в момент твоей смерти, это понапрасну хотеть вызвать ненужное соучастие, а я не хочу жалости.
Беранже видит, как пятнистые и костлявые руки Будэ хватаются за простыню. Ясные глаза старого человека становятся холодными, сухими, жесткими и быстрыми, подобными двум стальным шарикам, которые обшаривают всю зону тени в комнате.
— Они все ушли? — спрашивает он.
— Да, я могу выслушать твою исповедь.
— Исповедь подождет, то, что мне нужно тебе сказать, гораздо важнее, чем спасение моей души.
Сразу наступает молчание. Беранже ошеломлен. Он наклоняется над белыми простынями, над этими безжалостно смотрящими глазами, пытается различить в них лучик безумства. Но в его глазах нет ничего другого, кроме решительности. Будэ совершенно серьезен.
— Разумно ли так говорить?
Беранже задает этот вопрос с беспокойным любопытством, чувствуя, что аббат поведает ему сейчас о необычайных открытиях, которые снова подвергнут его жизнь опасности.
— Хорошо, Соньер, ты способный ученик. Ты понимаешь быстро. Иди же сюда, приблизься и послушай.
Беранже почти прислоняется к его лицу, ощущая нездоровый жар, исходящий от умирающего, зловонное дыхание, которое вырывается из глубины его тела. Его ухо касается серых губ, которые выступают горбом в нижней части теперь опять напряженного лица.
— Это было весной 1912 года, — шепчет Будэ, — я изучал в тысячный раз манускрипты при свете моей лампы, снова делал подсчеты в тетради, когда вдруг понял. Эти двенадцать тайных врат, которые я безуспешно пытался определить на картах, они были там, перед моими глазами, помеченные буквами. И особенно одни из них, легкодоступные, находятся под Дрожащей скалой, как я и полагал несколькими годами ранее, но не особенно в это веря… Да, Соньер: в нескольких десятках метров ниже, почти заметные для глаза посвященного. Я хотел в этом самостоятельно убедиться и отправился туда на следующий день. Мне бы никогда не следовало этого делать. Никогда, Соньер! Существуют места, недоступные смертным, если только эти смертные не являются избранными и подготовленными к этому. Туда должен был пойти ты, ты и никто другой! Илья там поплатился своей жизнью; а я там оставил свою душу Прежде, чем я открою тебе секрет доступа, обещай мне, что снова свяжешь себя с Богом.
— Но…
— Обещай это мне, иначе ты проклянешь себя и проклянешь нас всех.
— Я обещаю это тебе.
— На кресте?
— На кресте.
— Тогда запоминай хорошо то, что я буду тебе говорить…
Все закончилось. Настенные часы остановлены. Кусок черного крепа повешен на балку. Какой-то мужчина забрался на крышу и снял одну черепичину для того, чтобы душа Будэ могла улететь. Плакальщицы разливают ручьями свои слезы и наполняют воздух криками.
Беранже чувствует, как плывет в потоке всех этих приготовлений к похоронам. Никто больше не обращает на него внимания. Примостившись в тени, он неопределенно наблюдает за этой вековой и немного гнусной суетой. Если бы у него в голове не было этой тайны, ему бы больно было смотреть на эти реально происходящие события.
После того как он услышал откровения, он исповедовал его, потом присутствовал возле умирающего, читая молитвы, предназначенные для впавших в агонию, вместе с женщинами, вернувшимися в комнату. Когда Будэ умер, на смену им пришли другие. Более опытные, они вымыли и одели тело. Теперь Будэ покоится на кровати в своих одеждах священника, с четками в руках, золотым крестом на сердце и молитвенником в ногах. Единственный источник света в комнате с закрытыми ставнями — свеча, которую ставят на Сретение, — отбрасывает на его восковое лицо бледный луч, в котором иногда отражаются капли святой воды. В течение долгого времени тени в трауре появляются у его изголовья, потом тонут во мраке, теснимые другими, в то время как их дрожащие руки хватаются за ветвь лаврового дерева, опущенную в святую воду, чтобы окроплять покойника.
