Потому что он любит зарю, потому что он любит смотреть, как ночь растворяется под натиском огней, — поэтому толстый мужчина в черном отправился в путь до рассвета. Теперь он ощущает усталость и тихо постанывает на подъеме. Иногда он останавливается, отдыхает и смотрит на восток, где продолжают увеличиваться в размере блуждающие языки пламени, которые объединяются, и в них рождается солнце. Радость охватывает его. Змей-искуситель Нахаш и ночные призраки прогнаны.
Толстяк приветствует солнце, которое вскоре снова заставит его страдать, и продолжает медленное восхождение. Ему попадаются стада, которые движутся в сторону Пиренеев под присмотром погонщиков. Он слышит борромбы баранов, эскуэлы и клапасы[16] овец и ягнят. Когда животные показываются и обступают его со всех сторон, он замечает талисманы, подвешенные на их шеях: гром-камень и медальоны. Иногда ему кажется, что ветер шепчет ему секреты, потом он улавливает сквозь его порывы, как один из пастухов молится и кричит: «Я повернулся к краю света, я увидел трех отшельников, которые несли дурные камни, чтобы разрушить мою страну. Скажите же мне, сын мой Иисус, не могли бы вы предотвратить сие несчастье?»
Согнувшись пополам, толстяк слушает. Людям страшно. Им всегда будет страшно. Может быть, все из-за него, и поэтому пастух взывает к Иисусу? Он прислушивается. Голос умолк. Вдалеке стада овец бегут плавными массами в сторону долины. Он один, и усталость начинает давать знать о себе. Тело стало тяжелым, согнутым, вялым. Латы из жира сковывают его сердце. Время от времени он спотыкается о камни. Он не создан для гор. Ему не стоило подниматься пешком из Куизы. Сколько еще сотен метров остается ему пройти? Поднимая голову, он пытается оценить дистанцию, которая отделяет его от цели. Перед ним земляная дорожка представляет собой бледную ленточку, которая словно танцует и извивается, уменьшается в размерах и теряется на холме. Сверху небо кажется бело-голубой западней, где восседает на троне грозное солнце. Он продолжает подъем еще в течение получаса, и его взору, наконец, предстает деревня. Ничто не изменилось. Она все так же кажется жалкой, затерянной в этой глуши.
Приветливая тень дуба манит его. Он проскальзывает туда и прислоняется спиной к стволу. «Теперь!» — говорит он себе. Тогда он поворачивается к деревне, закрывает глаза и концентрируется. Неясные мысли доходят до него. Это мысли простых людей. Вскоре он выделяет из них мысли Беранже. Священник взволнован, как если бы его разум столкнулся с неразрешимой проблемой. Однако ему не грозит никакая опасность. Толстяк успокоен. Ни одного врага в Ренне. Он может идти туда.
Беранже откинулся на спинку стула, его губы приоткрыты, взгляд пуст. Большая усталость читается на его лице. Двадцать два часа работы. Двадцать два, как карта Таро «Дурак», порядок знаний, уготованный для элиты, двадцать два часа, это также могли быть двадцать две секунды или двадцать два года. Невероятно, как время может сжиматься или расширяться. Сильная горечь охватывает его, Беранже чувствует, что он бросит это дело. Ночи, дни и месяцы проходили напрасно. Манускрипты не выдают свой секрет. Они разложены перед ним, по углам положены куски черепицы, чтобы не позволить им скручиваться. Он хотел бы понять знаки, узнать больше об их происхождении, продвинуться дальше по пути знания. Ему требуются подсказки. Попросить их у Будэ? Безумие! Старый лис тотчас же конфискует документы, чтобы использовать их в угоду себе. Сказать о них Бийару? Еще слишком рано! Епископ, который обладает свойством делать умозрительные построения, мигом предложил бы ему за них хорошую цену, а Беранже не отказался бы от денег.
«Добыча будет моей! Butin, — повторяет он в уме. — Почему это слово? Каким образом я пришел к нему?»
Он долго размышляет, берет четвертую часть и перечитывает фразы из Нового Завета, задерживаясь на трудноразличимых буквах, которые были добавлены, на словах, сцепленных между собой. Ничего… Он ничего не понимает. Всякие возникающие у него ассоциации идей бессвязны, фразы, которые он получает, не несут в себе содержания.
«Butin… Добыча. Я схожу с ума. Butin происходит даже не от латинского, а от немецкого. А в нем нет ничего такого, чтобы было близко к данному слову».
Что-то вроде суеверного страха добавляется к непониманию. Он уже готов стукнуть в ярости кулаком по манускрипту, когда черный силуэт на улице привлекает его внимание. Он сразу не узнает толстяка, который вяло движется в сторону дома у церкви. Вдруг он понимает, что этот изнуренный незнакомец, который едва передвигает свои большие плоские стопы, не кто иной, как еврей Илья. Тогда он бросается к открытому окну и кричит:
— Дорогой друг! Вот, наконец, и вы.
У Ильи такой вид, будто его только что разбудили. В какой-то миг он останавливается и раскачивается в ритме биения своего сердца. Его голова поднимается, в глазах мельтешат черные мошки, потом он замечает улыбающегося Соньера.
