Когда женщина вышла, Вася прильнул к окошку, чтобы, превозмогая посталкогольный синдром, лишний раз полюбоваться лебединой походкой бывшей балерины. «Надо же, титьки болтаются, как мешочки с кефиром в мягкой упаковке, а зато шаг каков: носочки плавно тянутся вперёд, голова вскинута, как у сахарного петушка, локти слегка прижаты к туловищу, а исцарапанную, замызганную бадейку несёт не размахивая, словно это хрустальная ваза либо какой другой хрупкий сосуд».
Хозяин жилища коротенько знал грустную историю подружки со свалки.
До того как был подписан окутанный алкогольными парами Беловежский «сговор» о развале великой страны, Тамара Успешаева блистала на сцене театра оперы и балета. Во время постановки спектакля «Спартак» на музыку Арама Хачатуряна партнёр не удержал балерину, она получила травму спины. Поправилась быстро, но о карьере артистки пришлось забыть. Даже после небольших нагрузок боль в спине напоминала о трагическом падении, исковеркавшем судьбу талантливой танцовщицы. А тут нагрянула смена эпох, ветер перемен подхватил упавшую не только телом, но и духом девицу и швырнул её вначале на обочину, в объятия дальнобойщиков, а затем и вовсе на городскую свалку, где её пригрел «помоечный генерал» Цыпанков.
– Отпустило? – сочувственно спросила «реченька», увидев, с какой жадностью и с подыкиванием Василий осушил полную кружку родниковой воды.
– Спасибо, родная, сам бы не дополз, выручила.
– Ну рассказывай, чего генерал домогался? А я пока разогрею тушёнку с привезённой просрочки из универсама, с которым у Цыпы левый договор на поставки. Он в обмен даёт магазину своих шаромыг для подсобных работ на улице.
– Бартер, всё как у людей…
– Ещё какой. Ты ведь тоже подвизаешься на нашей свалке, хотя живёшь в собственном домишке. Так ведь?
– Вот то-то и оно. Из-за этого Цыпа и припёрся, что я нарыл в мусоре одну вещицу, привезённую со строительной площадки, где рушат старинные постройки. Чего там только нет: допотопная одежда, гнутые медные самовары, подковы, удивительной резьбы дверные ручки, даже кирпичи с царским клеймом.
– Да, да, знаю об этом, – перебила Тамара. – Мимо Цыпанкова это не ускользнёт. А ты, значит, что-то заныкал, упёр из-под носа? Поэтому послал меня за тобой, чтобы ещё раз поговорить, но уже на его территории?
– Не знаю, может, опять из-за чёрной доски или по другому поводу. Но я по-любому не пойду.
Женщина оторвалась от дымящейся сковородки с тушёнкой, домиком изогнула подведённые тонкие брови.
– Из-за какой-то доски весь сыр-бор разгорелся? Прямо как многоактный спектакль с экзотическими декорациями в виде мусорных терриконов и стаи живых ворон.
Балерина пожала худенькими плечиками. Под лёгкой футболкой сложенными крылышками проступили плоские косточки лопаток.
– Доска?! Да ещё и чёрная, с кладбища, что ли?
– Да ну тебя! Скажешь тоже – с какого кладбища? Говорю же: дома старые ломают, весь хлам с чердаков сюда везут. Я накануне прилипшие к моему штакетнику бумажные листы насобирал, ветром со свалки нанесло. Зимой печку будет чем растапливать. Хотел у вас на правах соседа ещё чего взять на растопку да кой-какой обувкой разжиться, а наткнулся на старинную икону, их раньше чёрными досками называли. Советский писатель Владимир Солоухин целую книгу посвятил этому. Специально ездил по деревням, выпрашивал древние церковные раритеты, чтобы уберечь от советского беспредела русское культурное наследие. Не все соглашались расстаться с семейными реликвиями, подозревая в нём обманщика, антиквара-перекупщика. А некоторые члены, боясь потерять партийный билет, просто выбрасывали бесценные иконописные творения на чердак, где они покрывались чёрным слоем забвения. Как и моя находка.
Василий наклоняется и достаёт из-под топчана мусорный раритет, который даже с натяжкой иконой-то не назовёшь.
Помощница ставит на стол сковородку, изнемогающую от ароматного блаженства.
– И ты называешь это бесценным раритетом? – балерина брезгливо кивает в сторону грязно-чёрной доски. – Поешь лучше и не марай руки об этот бесполезный кусок деревяшки. Я вся заинтригованная была, когда Цыпа ни с того ни с сего послал за тобой. Потому что перед этим они с торгашом из супермаркета о чём-то долго шептались. Неужели и правда из-за этого дерьма, на котором не разберёшь, то ли Иисус, то ли Никола Чудотворец. Вместо лица подгоревшее дно сковородки, ни глаз, ни губ, ни носа не разобрать. Вы что, мужики, с ума все свихнулись? Думаете, кто-то позарится на это утильсырьё? Жаба душит, шелест купюр мерещится?
Тамара присела на топчан, с усилием, небрежно оттолкнув к стене икону.
– Тяжёлая, зараза! Разбухла, видать, на свалке…
– Да нет, вряд ли разбухла. Она плёнками была укутана.
– А давай ею помойное ведро накроем, прёт из него, спасу нет.
– Делай что хочешь.
Тамара водружает чёрную доску на цветное от ржавчины мусорное ведро. Сполоснув руки, садится рядом с хозяином.
