Они повернули и опять пошли по Пятой авеню, теперь до 59-й улицы. Они долго ждали зеленый свет на перекрестке у гостиницы «Плаза», но в конце концов перешли дорогу и оказались среди зеленых насаждений Центрального парка. Она вновь начала напевать, и вскоре они подошли к пруду, где было по колено воды и несколько мальчишек спускали на воду деревянные лодки.
Она поднялась на склон рядом с прудом, села на корточки и принялась собирать розовые тюльпаны.
— Но, Ги Ги, — сказал Стефенсон, — здесь же нельзя собирать цветы.
— Нельзя, — отозвалась она, кашлянув, — но
Она продолжала собирать тюльпаны, а он смотрел по сторонам, нет ли поблизости охранника.
Наконец она была готова, и они по тропинке дошли до деревьев рядом с большой развилкой. В киоске каждый купил себе горячую сосиску и чашку кофе. На аллее, ведущей в западную часть парка, они сели на скамейку под одним из белых кленов.
И тут к ним подошли двое мужчин. Стефенсон едва успел заметить, что на обоих были длинные пальто, как они сказали:
— Давай все.
Стефенсон увидел, что один из мужчин, который был повыше и с узким лицом, вынул нож.
— Отдайте им все, — велел Стефенсон, и она осторожно положила завернутые картины и коробки на гальку перед скамейкой.
— Хорошо, — сказал мужчина с ножом, — очень хорошо. А теперь ни звука.
— Конечно, — отозвался Стефенсон.
Когда второй мужчина наклонился вперед, чтобы взять свертки, Стефенсон поднял ногу и ударил его в лицо, одновременно рукавом пальто выбив у него из руки нож. Нож со звоном упал на землю.
Стефенсон выпрямился и ударил высокого мужчину прямо в подбородок так, что тот упал на землю.
Оба мужчины побежали; полы их пальто развевались по ветру.
— Посмотрите, — сказала она.
Они обнаружили, что не хватает одной из картин.
— Как жаль, — сказала она, поднимая другую картину. — Они так хорошо смотрелись вместе.
Они встали со скамейки, отряхнулись, и он заметил, что она плачет.
— Какие идиоты, — сказал он. — Они прошли за нами что-то около двадцати кварталов. Надо бы заявить об этом в полицию.
— Нет, нет, — всхлипнула она.
Он слегка похлопал ее по плечу.
— Я провожу вас домой, мисс Ги.
— Не надо.
— Нет, надо. А что, если эти двое опять станут вас преследовать?
Они немного постояли, пока она не начала успокаиваться.
— Только не полиция, — сказала она. — Только не полиция, тогда это появится во всех завтрашних газетах. Во
Она еще немного поплакала, а потом подала знак рукой.
Они пошли прямо по огороженной лужайке и через какое-то время вернулись на Пятую авеню.
— Нам было так хорошо, — сказала она, и он быстро пробормотал что-то в ответ, оглядываясь через плечо.
— Ваши старые приемы сработали, — добавила она, когда они прошли еще несколько кварталов в восточном направлении. Она понизила голос. — Боюсь представить, скольких вы убили в войну.
Он промолчал.
— Ничего страшного, что эта картина исчезла, — продолжала она. — Она бы только пристально смотрела на меня, как все другие лица. В самом деле, ничего страшного.
Они долго молча шли до гостиницы «Ломбарди».
— Боже мой, мы все идем и идем, — она старалась поддержать разговор. — Наверное, сегодня мы прошли более шестидесяти кварталов?
— Может быть, — отозвался он, еще раз оглядываясь.
Мужчин не было видно.
Когда они приблизились к Первой авеню, он почувствовал ее руку на своей ладони.
— А вы знаете, господин Стефенсон, — сказала она, — у вас течет кровь.
Он внимательно посмотрел на пальто. На верхней части рукава виднелось большое кровавое пятно.
— Вам надо обработать рану, — порекомендовала она. — Кровотечение вредит железам.
— Железам?
— Ну, вы знаете, внутренним железам. Надо находить равновесие между железами. Если одна идет вверх, другая должна идти вниз. Инь и ян, знаете?
Он решил не отвечать. Теперь он чувствовал, что из плеча сочится кровь, а рубашка прилипла до самого локтя.
Они дошли до 52-й Восточной улицы и вскоре стояли перед домом «Кампанила» под номером 450.
— Я должна обработать ваше плечо. Это самое малое, что я могу для вас сделать.
— Теперь я говорю вам то же самое, что вы сказали мне раньше, — возразил он. — В самом деле, ничего страшного. Не надо.
— Рана может быть глубокой. Я никогда никого к себе не приглашаю, я это ненавижу. Я также ненавижу насилие; те двое, они могли нас убить.
Она опять немного поплакала, подошла к подъезду, и ей кивнул охранник.
Он увидел, что рядом с домофоном среди прочих табличек висит табличка с одной-единственной буквой: «Г».
В вестибюле перед дверями лифта стояло два железных стула и висело зеркало в черной раме, но он заметил, что она старательно избегает смотреть на себя в зеркало и молча ждет лифт.
Когда они поднялись на пятый этаж, она подошла к неприметной двери, которую тотчас же открыла.
Они вошли в тщательно убранный холл с двумя дверями.
— У меня где-то есть бинт, — сказала она. — Это точно как сцена в плохом фильме, в котором я когда-то снималась…
Она проводила его в совершенно пустую комнату, где не было ни мебели, ни картин, только одни холодные светло-розовые стены.
