Бенни Трилби был опытным репортером и повидал многое.
После стольких лет работы в газете он полагал, что удивить его уже нечем, но этот треклятый город будто играл с ним в игру, то и дело находя и подсовывая ему нечто эдакое. И пусть Бенни давно не мучили ни мурашки на коже, ни встающие дыбом волосы, а различные мерзости для него были лишь сюжетами и не более, всякий раз, оказываясь перед чем-то ужасающим, он задавался вопросом: «И что на этот раз?»
Бенни был скептиком и прожженным циником. Там, где иного охватила бы оторопь, в его голове начинали вращаться шестеренки, а изворотливая душонка задавалась целью выжать из сюжета как можно больше.
Сейчас же выжимать ничего не требовалось. В среде газетчиков то, что ему открылось у канала, назвали бы «незаморочным статейником» или «прыгуном» – сюжет сам запрыгнул в руки, и ради него не требовалось предпринимать различные ухищрения, заниматься переодеваниями и слежкой, канифолить нос и стачивать туфли.
И все же, глядя на дом № 12, он понял, что
Подлетев к каналу и увидев то, что там происходило, Бенни Трилби не смог сдержать самого грязного ругательства, из тех, которыми пользовались газетчики:
– Абзац!
Решив, что его недостаточно, он добавил:
– Припечатать меня на этом самом месте!
Открывшееся зрелище, несомненно, заслуживало того, чего у Бенни Трилби удостаивались лишь самые острые истории, – восхищения и понюшки душевного трепета.
Трепетнув душой, Бенни толкнул штурвал и начал снижение.
Его просто распирало изнутри. Он первый! Из всех газетчиков в Габене он первым прибыл на место событий, и с этого момента сюжет официально перешел в разряд «Не-суй-нос-в-мое-дело», то есть теперь любой проныра, вроде Хатчинса, Уиггинса или нюхачей из «Крысы» может быть отшит на всех законных основаниях.
Не долетев до пустыря, летательный аппарат «Слепень» опустился и повис на стене одного из домов улицы Флоретт, как самая настоящая муха. «Быть в гуще событий» на языке ведущего репортера «Сплетни» значило «Быть достаточно близко, чтобы все видеть, но желательно на таком расстоянии, чтобы не защемили хвост».
Бенни заправил стеклянные фотопластины в кассеты бортовых фотографических аппаратов и прилип носом к иллюминатору.
– Проклятье! Ничего не видно, нужно найти местечко получше…
Газетчик взялся за рычаги манипуляторов, и «Слепень» пополз по стене, цепляясь шестью механическими ногами за швы между кирпичами кладки. Аппарат преодолел скопление труб и, перевалив брюхо через карниз, забрался на крышу. Бенни глянул в иллюминатор – да, отсюда вид получше.
Он даже засопел от нетерпения: завтра, когда выпуск выйдет, вся Саквояжня вскипит!
Не отрывая взгляд от происходящего у канала, он дернул висящий над плечом шнурок, и вмонтированные в «глаза» его «Слепня» фотографические аппараты защелкали, рассыпая кругом магниевое крошево. Вспышки могли выдать местонахождение Бенни, и он вновь завертел манипуляторами.
«Слепень» переполз к самому краю крыши (пару кадров с этого ракурса), а затем поднялся в воздух и перелетел на крышу соседнего дома.
– Здесь мы и затаимся… Самое время накидать «рыбу».
Газетчик затащил свой аппарат на дымоход и щелкнул одним из тумблеров на приборной доске, включая фонографическую станцию «Слепня»: из-под люка, с верхней панели датчиков, к его лицу опустился медный рожок, завращались цилиндры. Запись пошла…
Набрав в легкие побольше воздуха, Бенни Трилби начал надиктовывать:
