Финал романа! На этих страницах было больше исправлений и зачеркнутых строк, чем в тетради, но, к счастью, я прочитал все без труда. Жадно перелистывая страницы, я почувствовал, что по моим щекам катятся слезы. Стиль Фабьена не только не изменился, но эти страницы приводили роман к апофеозу, о котором я мечтал.
Во власти чрезвычайного волнения я не заметил, что в конверте был и листок простой белой бумаги, на котором было нацарапано несколько коротких фраз:
Я так и не смог выбросить ни эту записку, ни рукопись, хотя они могли бы навсегда испортить мою репутацию. Сейчас эти бумаги заперты в сейфе, в моем доме в Бретани. Пусть у Фабьена не было сил жить дальше, однако он нашел в себе силы закончить «Обещание рая».
«Делайте с ним что хотите…» Его последние слова, донесшиеся из могилы, звучали предельно ясно. Фабьен назначил меня своим душеприказчиком. Роман принадлежал мне, я мог претендовать на него без всяких сомнений. И неважно, кто окажется на обложке. Важно лишь, чтобы книгу прочитали как можно больше людей, чтобы она привела в смятение тысячи читателей так же, как привела в смятение меня.
Из предосторожности я не сразу отправил рукопись редакторам – подождал несколько месяцев и лишь потом написал в самые престижные издательские дома Парижа. В ответ посыпались восторженные отклики вместе с предложениями высокого гонорара, что весьма необычно в случае с неизвестным автором. Поскольку текст был почти идеальным, исправления внесли быстро и роман издали как раз вовремя, к осенней церемонии вручения литературных премий. Я получил Гонкуровскую премию с большим отрывом от других претендентов. Пресса была единодушна, последовали переиздания. Кружась в вихре славы, я давал интервью на радио и телевидении одно за другим.
За год «Обещание рая» разошлась тиражом около миллиона экземпляров, став второй самой продаваемой книгой после «Любовника» Маргерит Дюрас. Получив достаточно средств к существованию, я без сожалений оставил работу в университете и вечно печальных коллег. Позднее я переехал в Париж.
Не хочу подробно останавливаться на этом периоде, потому что для меня эти дни не были исполнены счастья. Часто говорят, что дорога важнее пункта назначения, и я чувствовал это каждый день. У меня было все, чего только можно пожелать, и все же я не был счастлив. В каком-то смысле я злился на Фабьена за то, что он украл мою мечту. Сколько ни отрицай, я никогда не забывал, что роман, на обложке которого стояло мое имя, написал другой человек. Мне никогда не испытать удовлетворения от того, что мою книгу опубликовали только благодаря моим достоинствам.
Теперь, когда у меня появилось свободное время, я проводил дни напролет в моей парижской квартире за пишущей машинкой «Адлер». Впрочем, я больше пачкал бумагу, чем писал. Даже на самый щедрый взгляд мои строки выходили в сотни раз хуже, чем у Фабьена. Переселения душ не случилось. Ни одна капля его гения не пролилась на меня.
Наверное, тогда я и начал пить. Мне никогда не нравился алкоголь, но я стал наливать себе пару бокалов, чтобы поднять настроение, и обходиться без этого становилось все труднее. Конечно, я не превратился за одну ночь в Чарльза Буковски, но алкоголь, в котором я не отказывал себе в любое время дня, погружал меня в вялую праздность. Когда я думаю об этом, то сам себе удивляюсь: как я мог так легко вжиться в клише писателя-алкоголика?
Вышел мой второй роман. Рецензии, конечно, были не восторженные, но я искренне удивился тому снисхождению, с которым его приняли. Неужели литературный мир боялся совершить ошибку и сжечь меня после того, как вознес на вершину славы? Как бы то ни было, испытание я прошел с честью.
Пожалуй, подробно описывать последующие годы нет особого смысла. Скажу лишь, что моя карьера складывалась очень удачно. Мои романы разлетались как горячие пирожки, критики отзывались обо мне вежливо, а гонорары приятным грузом ложились на мой банковский счет. Медленное снижение качества моих книг не причиняло мне особого вреда. Читателям хотелось чего-то развлекательного и легкого, без «нервов».
Писательство дарило мне минуты радости, но и жестокие минуты одиночества. Не проходило и дня, чтобы я не думал о Фабьене. Меня преследовал его образ. Он всегда был где-то рядом, словно тень. Светская жизнь навевала лишь скуку. В сущности, единственным моим верным спутником стал алкоголь: он никогда не подводил меня, потому что я ничего от него не ждал.
