Тайна Достоевского полностью

И подходя к окончательному финалу статьи, Достоевский берёт тон проповедника, примирителя-увещевателя, но, опять-таки, подпуская при этом странные «антижидовские» намёки, выделяя их намеренно курсивом:

«…я прежде всего умоляю моих оппонентов и корреспондентов-евреев быть, напротив, к нам, русским, снисходительнее и справедливее. Если высокомерие их, если всегдашняя «скорбная брезгливость» (Автоцитата из «Преступления и наказания». – Н. Н.) евреев к русскому племени есть только предубеждение, “исторический нарост”, а не кроется в каких-нибудь гораздо более глубоких тайнах его закона и строя, — то да рассеется всё это скорее и да сойдёмся мы единым духом, в полном братстве, на взаимную помощь и на великое дело служения земле нашей, государству и отечеству нашему! … но всё-таки для братства, для полного братства, нужно братство с обеих сторон. Пусть еврей покажет ему (Русскому народу. – Н. Н.) и сам хоть сколько-нибудь братского чувства, чтоб ободрить его…»

Казалось бы, объяснение произошло полное, точки над i расставлены.

Отныне и навсегда Достоевский будет лояльнее по отношению к евреям, перестанет изливать желчь на них, забудет в публицистике словечко «жид», перестанет пророчествовать о всемирной победе иудеев. Но, как уже говорилось, в записных тетрадях вплоть до последних дней жизни писателя появляются «антижидовские» пометы, в том же «Дневнике писателя», вслед за мартовской, «примирительной», уже в майско-июньской книжке вновь мелькнёт выражение – «царство жидов».  И, наконец, своеобразное завещательное и окончательное мнение по этому вопросу Достоевский оставляет для истории в письме к певице и писательнице Ю. Ф. Абаза, написанном за полгода до смерти:

«А главное, что есть мысль (В повести Абаза. – Н. Н.) – хорошая и глубокая мысль. … что породы людей, получивших первоначальную идею от своих основателей и подчиняясь ей …, должны необходимо выродиться в нечто особливое от человечества, как от целого, и даже, при лучших условиях, в нечто враждебное человечеству, как целому …. Таковы, например, евреи, начиная с Авраама и до наших дней, когда они обратились в жидов. Христос (кроме его остального значения) был поправкою этой идеи расширив её в всечеловечность. Но евреи не захотели поправки, остались во всей своей прежней узости и прямолинейности, а потому вместо всечеловечности обратились во врагов человечества, отрицая всех, кроме себя, и действительно теперь остаются носителями антихриста, и, уж конечно, восторжествуют на некоторое время. Это так очевидно, что спорить нельзя: они ломятся, они идут, они же заполонили всю Европу; всё эгоистическое, всё враждебное человечеству, все дурные страсти человечества – за них, как им не восторжествовать на гибель миру!..»

Вот так!

Между прочим, В. В. Розанов, «ученик» и страстный почитатель Достоевского, был в определенные периоды жизни откровенно враждебен к евреям, восклицал, что от них «гибнут страны и народы», что от них «погибнет народ мой» («Опавшие листья»), но перед самой смертью своей полностью изменил свое мнение: «Живите, евреи. Я благословляю вас во всем… Я нисколько не верю во вражду евреев ко всем народам… Я часто наблюдал удивительную, рачительную любовь евреев к русскому человеку и к русской земле.

Да будет благословен еврей.

Да будет благословен и русский». («Домострой»)[11]

Его учитель, Фёдор Михайлович Достоевский, до конца оставался убеждённым «антижидом». В бесчисленных «литературоведческих» работах-исследованиях о творчестве Достоевского аспект этот практически не затрагивается, замалчивается, разве что у Л. П. Гроссмана, напечатавшего в 1924 году книгу «Исповедь одного еврея» о судьбе Ковнера и его переписке с Достоевским, идёт об этом речь; хотя, к слову, среди достоевсковедов значительное большинство составляют евреи. Думается, писатель такого уровня, гений русской и мировой литературы, интересен нам, читателям, не только своими плюсами, но и минусами.

Тем более, что «плюс» и «минус» – категории в общественной жизни, в литературе, в истории весьма расплывчаты и зыбки.

В четверг 29 января (10 февраля по новому стилю) 1881 года в Петербурге устраивался традиционный вечер памяти Пушкина. Исполнялось 44 года со дня его гибели. Устроители вечера не сомневались, что зал будет переполнен, ибо заранее уведомили в афишах, что в нём примет участие Достоевский. Слава этого писателя к тому времени достигла в России апогея. Только что закончилась публикация романа «Братья Карамазовы», личный журнал Достоевского «Дневник писателя» расходился невиданными тиражами, не так давно на открытии памятника Пушкину в Москве речь Фёдора Михайловича произвела фурор, стала в полном смысле слова событием. Сотни людей писали Достоевскому письма, все газеты пестрели его именем, на публичные чтения с его участием народ валил толпами…