Тайна Достоевского полностью

«Выйди из народов и составь свою особь и знай, что до сих пор ты един у Бога, остальных истреби, или в рабов обрати, или эксплуатируй. Верь в победу над всем миром, верь, что всё покорится тебе. Строго всем гнушайся и ни с кем в быту своём не сообщайся. И даже когда лишишься земли своей, политической личности своей, даже когда рассеян будешь по лицу всей земли, между всеми народами – навсегда верь тому, что тебе обещано, раз навсегда верь тому, что всё сбудется, а пока живи, гнушайся, единись и эксплуатируй и – ожидай, ожидай…» «Вот суть идеи status in statu, а затем, конечно, есть внутренние, а может быть, и таинственные законы, ограждающие эту идею», – комментирует Достоевский. Он вспоминает, как в детстве ещё читал легенду про евреев (В драме Н. В. Кукольника «Князь Даниил Васильевич Холмский. – Н. Н.), что они до сих пор ждут мессию, который соберёт их в Иерусалиме «и низложит все народы мечом своим к их подножию», и потому-то евреи предпочитают всем другим занятиям торговлю золотом, дабы, мол, по зову мессии быстренько собраться и всё своё богатство унести с собой… Но все эти воспоминания-легенды лишь прелюдия к основной мысли Достоевского, развиваемой им в этой части статьи:

«И вместо того, чтоб … влиянием своим поднять …, вместо того еврей, где ни поселялся, там ещё пуще унижал и развращал народ …. Что становилось … с русским народом там, где поселялись евреи – о том свидетельствует история наших русских окраин. … И что в том за оправдание, что вот на Западе Европы не дали одолеть себя народы и что, стало быть, русский народ сам виноват? …

Если же и указывают на Европу, на Францию например, то … недаром же всё-таки царят там повсеместно евреи на биржах, недаром они движут капиталами, недаром же они властители кредита и недаром … они же властители и всей международной политики, и что будет дальше – конечно, известно и самим евреям: близится их царство, полное их царство! …

Евреи всё кричат, что есть же и между ними хорошие люди. О Боже! да разве в этом дело? … Мы говорим о целом и об идее его, мы говорим о жидовстве и об идее жидовской, охватывающей весь мир, вместо “неудавшегося христианства” …».

Закончив мысль на этой обвинительной ноте, Достоевский переходит к заключительной части и вдруг, совершенно не в тон разговора, восклицает в заголовке: «Но да здравствует братство!» И в начале этой главки он действительно начинает речь вести о миролюбии, о терпимости, утверждает снова, что он не враг евреям и даже больше того – он решительно ратует за расширение прав евреев в России, но… Тут же Достоевский открывает скобки, ставит свое знаменательное «нота бене» и вновь разворачивается на 180 градусов, и вновь сворачивает в прежнюю колею:

«… я окончательно стою … за совершенное расширение прав евреев … (NB, хотя, может быть, в иных случаях, они имеют уже и теперь больше прав или, лучше сказать, возможности ими пользоваться, чем само коренное население). Конечно, мне приходит тут же на ум, например, такая фантазия: ну что если пошатнётся … наша сельская община …, ну что если тут же к этому освобождённому мужику … нахлынет всем кагалом еврей … тут мигом конец его: всё имущество его, вся сила его перейдёт назавтра же во власть еврея, и наступит такая пора, с которой не только не могла бы сравниться пора крепостничества, но даже татарщина…»

И следом Достоевский демонстрирует поразительный кульбит мысли:

«Но … я всё-таки стою за полное и окончательное уравнение прав – потому что это Христов закон …. Но если это так, то для чего же я исписал столько страниц и что хотел выразить, если так противуречу себе? А вот именно то, что я не противуречу себе и что с русской, с коренной стороны нет и не вижу препятствий … препятствия эти лежат со стороны евреев … подобно … еврею-простолюдину, мы и в интеллигентном еврее видим весьма часто такое же безмерное и высокомерное предубеждение против русского. О, они кричат, что они любят русский народ; один так даже писал мне, что он именно скорбит о том, что русский народ не имеет религии и ничего не понимает в своём христианстве. Это уже слишком сильно сказано для еврея, и рождается лишь вопрос: понимает ли что в христианстве сам-то этот высокообразованный еврей? Но самомнение и высокомерие есть одно из очень тяжёлых для нас, русских, свойств еврейского характера. Кто из нас, русский или еврей, более неспособен понимать друг друга? Клянусь, я оправдаю скорее русского: у русского, по крайней мере, нет (положительно нет!) религиозной ненависти к еврею …. И неужто можно утверждать, что не еврей, весьма часто, соединялся с его (Русского народа. – Н. Н.) гонителями, брал у них на откуп русский народ и сам обращался в его гонителя? … Но мы нигде не слыхали, чтоб еврейский народ в этом раскаивался, а русский народ он всё-таки обвиняет за то, что тот мало любит его…»